Православие и современность. Информационно-аналитический портал Саратовской и Вольской Епархии

ПРАВОСЛАВИЕ И СОВРЕМЕННОСТЬ

Информационно-аналитический портал Саратовской и Вольской Епархии

По благословению Митрополита Саратовского и Вольского Лонгина.
Русская Православная Церковь Московского Патриархата
Подписаться на RSS Карта сайта Отправить сообщение Перейти на главную

+7 (8452) 28 30 32

+7 (8452) 23 04 38

+7 (8452) 23 77 23

info-sar@mail.ru

12+
Русский поляк Саратовской губернии
Просмотров: 202     Комментариев: 0

На пересечении улиц Радищева и Рабочей (исторические названия Никольская и Аничковская) стоит дом, известный саратовским краеведам как «деникинский». Именно здесь в 1907–1910 годах снимал квартиру Антон Иванович Деникин, в ту пору полковник. 7 августа исполнится 70 лет со дня кончины этого выдающегося человека, ставшего одним из вождей тех, кто в страшную годину русской Смуты шел на страдания и смерть за веру и Отечество. Мы беседуем о нем с известным историком, заведующим отделом военно-исторического наследия Дома русского зарубежья имени А. Солженицына (Москва) А. С. Кручининым.

— Андрей Сергеевич, Деникин вспоминал, как в минуту смертельной опасности в 1917 году он «машинально» назвал себя уроженцем Саратовской губернии. Почему, если в Саратове он служил всего три года, и было немало других мест, где он проходил службу?

— Действительно, осенью 1917 года, уже после большевистского переворота, генерал Деникин пробирался на Дон, где начиналось формирование Добровольческой армии для противодействия охватывавшему Россию безумию. Ехать приходилось, изменив внешность, с подложными документами на имя помощника начальника перевязочного отряда, поляка, с попутчиком — поляком же, но уже настоящим. «Фамилия польская, разговариваю с Любоконским (попутчиком. — А. К.) по-польски, — вспоминал впоследствии Деникин, — а на вопрос товарища солдата: “Вы какой губернии будете?” — отвечаю машинально — Саратовской. Приходится давать потом сбивчивые пояснения, как поляк попал в Саратовскую губернию». К сожалению, в опубликованных воспоминаниях генерал не дал даже сбивчивых пояснений, почему же «саратовским» он, родившийся и годы детства и юности проведший в Привислинском крае (Царстве Польском), считал себя «машинально».

Саратовским крестьянином был отец Антона, Иван Ефимович, покинувший родные места в молодости (отдан на военную службу, будучи еще крепостным крестьянином), выслужившийся в офицеры и вышедший в отставку майором. Много лет он служил в пограничной страже в польских областях, там же женился на полячке Елизавете Федоровне Вржесинской, поэтому их сын знал польский язык, как родной, дружил со сверстниками-поляками, но всё же… числил себя по Саратовской губернии.

Быть может, причина в том, что в исторических польских областях русский по духу и воспитанию мальчик, обожавший отца — николаевского солдата, был уроженцем, но не чувствовал их для себя родными. Здесь же ему пришлось делать и первый выбор в жизни, также отделявший его от окружающей национальной и культурной обстановки, и выбор этот был религиозным. Антон ходил с отцом в православную церковь, а иногда и с матерью в католический костел, пока ксендз не потребовал от Елизаветы Федоровны, «чтобы впредь она воспитывала тайно своего сына в католичестве и польскости». «На меня эпизод этот произвел глубокое впечатление, — вспоминал генерал. — С этого дня я, по какому-то внутреннему побуждению, больше в костел не ходил». Вероятно, мальчик чувствовал себя, как и его отец, саратовским крестьянином, заброшенным в чуждую среду, да и индивидуальный «выбор веры» был сделан Деникиным-младшим еще до упомянутого инцидента, причем сделан инстинктивно: «Если в убогой полковой церковке нашей я чувствовал всё с в о е (разрядка первоисточника. — А. К.), родное, близкое, то торжественное богослужение в импозантном костеле воспринимал только как интересное зрелище». Православное, русское и солдатское (полковое, военное) с ранних лет были для Деникина неразрывно взаимосвязаны (а своих сверстников-русских, «ополячившихся» и стыдившихся среди поляков говорить по-русски, Антон мог и поколотить).

— Нам с Вами уже доводилось беседовать о белых как о защитниках веры и Церкви (см.: «Мы за Родину и Бога!»//Православие и современность. 2015. № 35 (51)). А что можно сказать о личной религиозности самого генерала?

— Деникин с детства был упорен в отстаивании правды, и когда преподаватель в реальном училище пояснял, что слова «Божье хотенье» в стихотворной цитате следует понимать как удачу, в сочинении Антона он получил в ответ: «Не “удача”, как судят иные, а именно “Божье хотенье”» (за что мальчик и поплатился сниженной оценкой). Максималистские поиски истины провели его в юности и через «все стадии колебаний и сомнений» в бытии Божием, впрочем, разрешенные им, как рассказывал он много десятилетий спустя, «буквально в одну ночь»: «Человек — существо трех измерений — не в силах осознать высшие законы бытия и творения. Отметаю звериную психологию Ветхого Завета, но всецело приемлю христианство и православие. Словно гора свалилась с плеч! С этим жил, с этим и кончаю лета живота своего».

(Слова несколько соблазнительные, поскольку книги Ветхого Завета Церковь почитает как богодухновенные — и, конечно, Деникин, еще в детстве читавший на церковных службах «шестопсалмие и апостола», не мог относить великолепные псалмы царя Давида к проявлениям «звериной психологии». Вероятно, неосторожные слова были сказаны про жестокости ветхозаветных царей и пророков или максимы вроде «око за око, зуб за зуб»).

Уже повзрослевший, но оставшийся всё тем же беспокойным правдоискателем Деникин мог (в статье, опубликованной в 1907 году) проявить «строгость» даже к «таким столпам русского православия, как Сергий Радонежский, Гермоген, Дионисий, Авра[а]мий [Палицын] и прочие»: «При всей чистоте их религиозных убеждений они не могли отрешиться от субъективизма, заставлявшего их смотреть на явления общественной жизни сквозь призму национальных, патриотических интересов. Не могли и не должны были делать иначе, так как идея свободы и независимости, а вместе с тем и благосостояния России, нисколько не шла вразрез с идеей мира, а наоборот, культивировала ее в себе. Это отличительная черта войн народных — оборонительных». Пройдет всего десять лет, и генерал Деникин в годину новой Смуты будет подчеркивать необходимость благословения Церковью — как преподобным Сергием в 1380 году или священномучеником Ермогеном в 1612‑м — белых добровольцев, поднявших меч против большевистского богоборчества и поругания России.

Порой позицию Деникина в этом вопросе иллюстрируют некритически используемой мемуарной цитатой: «…По старому обычаю, говорилось: “За веру, царя и Отечество”. Хотели [при обсуждении лозунгов Белого движения] включить первую формулу и теперь, но, рассказывает очевидец Кутепов, генерал Деникин как “честный солдат” запротестовал, заявив, что это было бы ложью, фальшивою пропагандой, на самом деле этого нет в движении». Однако недостоверному пересказу следует решительно предпочесть подлинные слова самого Антона Ивановича, документально зафиксированные: «Велико должно быть значение мудрого голоса Церкви и в настоящую, тяжелую для государства годину, когда во многих местах его под напором большевизма и низменных страстей рухнули основы религии, права и порядка, и русские люди, забыв стыд и долг свой, глумятся над растерзанной и истекающей кровью Родиной. В такое тяжелое время глубоко отрадно вновь услышать голос Православной Церкви, и я верю, что по молитвам ее Господь Бог укрепит нас в нашем трудном подвиге и Десницею Своею благословит наше правое дело на благо и величие горячо любимой Матери-России»; «возрождение России не может совершиться без благословения Божия» — и «в деле этом Православной Церкви принадлежит первенствующее положение, подобающее ей в полном соответствии с исконными заветами истории».

На смену эпохе вооруженной борьбы придут долгие годы томительного изгнания; и, вглядываясь издалека в происходящее на родине, Деникин с болью видел страдания гонимой в СССР Церкви. Гневно восставал он и против заявлений некоторых кругов о том, что «большевики убивали и заточали священно­служителей не за их церковную деятельность, а за противосоветскую работу. И что это, мол, были “паршивые овцы” духовного стада»: «Перед мысленным взором моим встают образы исповедников и мучеников: смиреннейшего и благостного Вениамина, митрополита Петроградского; крепкого ревнителя о вере, местоблюстителя престола патриаршего, митрополита Петра; соловецких иерархов-страстотерпцев; и тысяч, тысяч священнослужителей — убитых, уморенных и ныне томящихся в узах. Это они — “паршивые овцы”?! “Блажени есте, егда поносят вам и ижденут, и рекут всяк зол глагол на вы лжуще — Мене ради”…».

Деникин А.И. на молебне. 1919 год— Считая себя «саратовским», Деникин не прожил в Саратове и четырех лет. Какое место занимает саратовский период в его биографии? Был ли наш город для него всего лишь одним из мест, где пришлось тянуть гарнизонную лямку, или он Антону Ивановичу чем-то запомнился?

— Разумеется, прежде всего Деникин был здесь погружен в свои прямые обязанности, но саратовский период отразился в его биографии еще и многочисленными, как говорил впоследствии сам Антон Иванович, «терниями пера». Дело в том, что Деникин был не только хорошим воином, но и замечательным военным писателем, а многие его фельетоны и бытовые зарисовки приоткрывали и беллетристический дар автора. Впоследствии, уже в эмиграции, Деникин выпустит сборник рассказов «Офицеры», где в ярких художественных образах запечатлеет крестный путь русских воинов в годы Смуты и в тягостных условиях изгнания. И именно во время службы в Саратове Антону Ивановичу пришлось подвергнуться наиболее жесткому начальственному давлению за свои смелые и честные статьи. Но эти «тернии» давали определенную закалку и Деникину-офицеру, и Деникину-гражданину, и многое от сформировавшегося тогда мужественного и нелицеприятного правдоискателя проявилось позже на страницах его пятитомных «Очерков Русской Смуты» — фундаментального повествования, до сих пор непревзойденного, сочетающего личные воспоминания с глубоким историческим анализом.

— В советскую эпоху нам внушали, что белогвардейцы сражались за свои фабрики и поместья. Каким в реальности было имущественное положение русского офицерства в предреволюционные годы?

— Деникин однажды, возможно и не без иронии, определил русских офицеров, подавляющее большинство которых на всю семью имело одно лишь скудное жалованье, как представителей «интеллигентного пролетариата». «И вы, заброшенные судьбою на грань страны, в занесенный снегом, чужой, пустой и скучный город,— старался подбодрить их Антон Иванович в статье, написанной в его «саратовские» годы,— не думайте, что вы сами, ваш полк, его жизнь безразличны для того огромного составного целого, что зовется русской армией… Вы — та маленькая составная сила, которая не остается без влияния на направление равнодействующей. А равнодействующая должна вести к славе России». А лицемерие тех, кто требовал самоотверженности и аскетизма от других, не распространяя этих требований на себя, Деникина просто возмущало: «…Если неизменный абонент первых рядов Мариинского театра скажет вам, что войсковая часть должна жить круглый год в поле, что офицер должен бытьанахоретом, отрешиться от мира и отдать всего себя и весь свой досуг службе, не верьте ему».

И именно это строевое офицерство, выносившее все тяготы в мирное время, как и в военное, массово жертвовало жизнями на Мировой войне, а в Гражданскую становилось в ряды Белого движения. Не составлял исключения из общего ряда своих нищих соратников и сам Главнокомандующий, в 1918–1919 годах ходивший в потрепанном обмундировании, а Россию покинувший в 1920-м с капиталом, в пересчете на твердую валюту не превысившим тринадцати фунтов стерлингов.

Посещение Одессы. 1919 год. Из собрания Дома русского зарубежья им. А.Солженицына— Сейчас популярен миф о том, что белогвардейцы были сплошь «февралистами» — предателями и ниспровергателями святого царя. При этом не учитывается, что в Белом движении были люди самых разных убеждений, от сторонников самодержавной монархии до социалистов. Каково место Деникина в этом политическом спектре?

— Пожалуй, для определения взглядов генерала лучше всего подходит введенный П.Б. Струве термин «либеральный консерватизм», суть которого можно резюмировать как сочетание экономической и идеологической свободы личности с твердой государственной властью, патриотизмом и верностью исторической традиции. Показательно, что генерал граф Ф.А. Келлер, рыцарь-монархист, в марте 1917 года умолявший Императора не отрекаться от престола, летом 1918-го писал Деникину: «В Вас я верил, считал Вас всегда честным монархистом, и для меня непонятно, какие причины заставляли и заставляют Вас до сих пор умалчивать об этом», — а ведь двуличие и трусливая мимикрия Антону Ивановичу не были присущи, и подозревать его в «маскировке под монархиста» нет оснований. «Умолчание» же, удивлявшее Келлера, в некотором смысле объясняется именно тем, что Деникин лучше понимал суть монархизма, чем многие «партийные» монархисты.

Весной 1918 года перед собранными офицерами Добровольческой Армии «до взводного командира включительно» Антон Иванович говорил: «Хорошо — монархический флаг. Но за этим последует естественно требование имени. И теперь уже политические группы называют десяток имен… Что же, и этот вопрос будем решать поротно, или разделимся на партии и вступим в бой?» Действительно, «монархизм без монарха» или конкуренция «претендентов» были нисколько не лучшими лозунгами борьбы, чем «непредрешение», допускавшее возврат к исторической форме правления (в секретной ориентировке, разосланной представителям армии на местах в том же 1918 году, говорилось: «Как командный состав, так и большинство офицеров в армии — монархисты-конституционалисты, но армия не может носить никакой партийной окраски…»). А при получении известий о цареубийстве Антон Иванович приказал служить панихиды во всех частях Добровольческой Армии.

И через двадцать лет Деникин скажет по поводу политических заявлений и претензий некоторых членов династии Романовых: «Чтобы сохранить монархическое знамя незахватанным, нужно поставить его в красный угол, под образа, а не выносить его в уличные схватки». Пожалуй, даже допуская возможность счастливого существования России при других видах правления, в глубине души Антон Иванович оставался, я бы сказал, «инстинктивным» монархистом. И, наверное, показательно, что однажды старые генералы, обсуждая (без участия Деникина) возможность возрождения монархии в России, единодушно «отдали» должность военного министра Антону Ивановичу, «потому что только Деникин будет всегда говорить Государю правду».

Деникин А.И. на параде. 1919 год— Что Вам как историку, много занимавшемуся «деникинской» темой, кажется наиболее значимым в человеческом облике генерала?

— Деникин был лично храбрым воином и талантливым волевым полководцем, способным на стратегическое и оперативное дерзание. Но не менее важны и бескорыстие Антона Ивановича, его совестливое и требовательное следование долгу прежде всего. Скажем, когда в конце 1918 — начале 1919 года восстанавливался после чудовищной революционной разрухи Черноморский флот, Деникину была подана докладная записка, в которой говорилось, что многие морские офицеры уже нашли себе работу в коммерческих компаниях, а потому для возвращения их на боевые корабли нужно поднять офицерское жалованье до размеров, сопоставимых с коммерческими доходами (знакомая логика: «платить чиновникам побольше, чтобы им не захотелось воровать и брать взятки»). Реакция Деникина была немедленной и лаконичной — он написал на докладе: «Подлецами флот комплектовать не позволю»,— и распорядился удалить авторов проекта со службы.

Не менее красноречив и приказ, в котором Антон Иванович в мае 1919 года отвергал «благотворительные» отчисления от доходов игорных домов: «Не допускаю благотворительности в пользу учреждений, причастных к Добровольческой Армии, грязными путями, через посредство кабаков, игорных притонов и другими подобными способами». Генерал, несмотря на тяжелое время и многочисленные разочарования, по его собственным словам, «остался убежденным сторонником честной политики (курсив Деникина.— А.К.)» и стремился делать чистое дело — только чистыми руками.

И в заключение — две зарисовки, первая из которых исходит скорее из внешнего облика Антона Ивановича, вторая же целиком относится к его облику духовному. Один из гражданских сотрудников Главнокомандующего Вооруженными Силами Юга России профессор-юрист К.Н. Соколов вспоминал: «Впечатление, которое я получил от первого свидания с генералом Деникиным и которое я неоднократно имел случай проверить при многочисленных последующих встречах с ним, было впечатлением неотразимого обаяния… Ничего величественного. Ничего демонического (и слава Богу! — А.К.)… В генерале Деникине я увидел не Наполеона, не героя, не вождя, но просто честного, стойкого и доблестного человека, одного из тех добрых русских людей, которые, если верить Ключевскому, вывели Россию из Смутного Времени».

И хотя «вывести Россию из Смуты» в ХХ веке не удалось, а самому Деникину пришлось окончить свои дни в изгнании, в эмиграцию его провожали слова, полные уважения и восхищения. Митрополит Антоний (Храповицкий) не относился к близким друзьям Деникина и вряд ли мог считаться его политическим единомышленником (Владыка, вероятно, считал генерала недостаточно консервативным), и тем не менее именно он весною 1920 года, когда Деникин оставил свой пост, дал ему одну из самых глубоких характеристик, наверное, являющуюся и лучшей эпитафией Антону Ивановичу: «Ваш нравственный облик, оставшийся всегда верным себе, как в Вашей личной жизни, так и в Вашей государственной деятельности, стоит передо мной во всей своей чистоте. Среди глубоко павших нравов современности Вы были русским Аристидом (греческий политик и военачальник V–IV веков до Рождества Христова, прозванный «Справедливым».— А.К.), но сверх того и Аристидом-христианином… Дело не в том, что будет дальше в Вашей земной участи, а в том, чтО Вы сделали в России и для России… Любуясь Вашими заслугами и талантами, я имею в виду [и] нечто иное, что немногие знают во всей полноте… Вы никогда не затруднялись открыто исповедовать свои убеждения как сын Православной Церкви, против чего большинство интеллигенции грешило и теперь, и 50 лет назад. Сын Человеческий не постыдится Вас, когда придет со святыми ангелы судить мiр, потому что Вы не постыдились Его в роде сем прелюбодейном и грешном».

***

 

Антон Иванович Деникин (1872–1947) — Генерального Штаба генерал-лейтенант Русской Императорской армии. Участник Русско-японской и Великой войн. За свою боевую деятельность был удостоен многих наград, в том числе орденов св. Георгия 4-й и 3-й степеней, Георгиевского оружия и редкой награды — «Георгиевского оружия, бриллиантами украшенного». Вскоре после начала Гражданской войны возглавил борьбу против большевиков на Южном фронте. С 31 марта (ст. стиля, принятого у белых) 1918 г. — командующий Добровольческой армией; с 26 декабря 1918 г. по 22 марта 1920 г. — Главнокомандующий Вооруженными Силами Юга России. Под его предводительством белые войска в наступлении на Москву дошли до Орла, после чего их продвижение захлебнулось в октябре 1919 г. под ударами многократно превосходящих сил противника. В марте 1920 г. сдал командование генерал-лейтенанту барону П.Н. Врангелю и уехал с семьей за границу. С 1920 г. жил в Англии (несколько месяцев), Бельгии (до 1922 г.), Венгрии (до 1926 г.), Франции (до 1945 г.), затем в США, где и скончался. В 2005 г. останки генерала и его супруги были перенесены в Россию и захоронены на кладбище Донского монастыря в Москве.

 

 


Материал подготовлен в рамках проекта «Духовные скрепы Отечества — история и современность». При реализации проекта используются средства государственной поддержки, выделенные в качестве гранта в соответствии с распоряжением Президента Российской Федерации от 05.04.2016 № 68-рп и на основании конкурса, проведенного Фондом поддержки гражданской активности в малых городах и сельских территориях «Перспектива».

Коллаж Анны Тонких

[Беседовала Оксана Гаркавенко]

Комментарии:

нет комментариев

ВЫ МОЖЕТЕ ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ:

Отправляя данную форму, я даю согласие на обработку моих персональных данных в соответствии с политикой обработки ПД.