Православие и современность. Информационно-аналитический портал Саратовской и Вольской Епархии

ПРАВОСЛАВИЕ И СОВРЕМЕННОСТЬ

Информационно-аналитический портал Саратовской и Вольской Епархии

По благословению Митрополита Саратовского и Вольского Лонгина.
Русская Православная Церковь Московского Патриархата
Подписаться на RSS Карта сайта Отправить сообщение Перейти на главную

+7 (8452) 28 30 32

+7 (8452) 23 04 38

+7 (8452) 23 77 23

info-sar@mail.ru

12+
В России жить без Бога невозможно
Просмотров: 767     Комментариев: 0

На праздник Сретения с концертом в Саратов приехала автор и исполнительница песен, член Союза писателей России Людмила Кононова. Мы поговорили с ней о ее стихах, семье, о русской культуре, о темах, волнующих сегодня не только человека литературного склада, но и просто думающего, ищущего.

— Вы стали женой священника, матушкой, уже будучи творческим человеком, связавшим жизнь со сценой. Как проходило Ваше воцерковление?

— Основная часть моей молодости пришлась на советские времена. Я окончила Пермский институт искусства и культуры — тогда это был идеологический вуз, но при этом умудрилась не вступить в комсомол, имея жесткую оппозицию к тому, что происходило в стране, к режиму. Я происхожу из семьи, которая была репрессирована, так что многое знала еще до того, как начался период гласности.

Дело в том, что в России, это сейчас уже мое глубокое убеждение, жить без Бога просто невозможно. Русский человек, за которым стоят многие поколения православных, молящихся о нас в Небесной Церкви, не может не искать смысла жизни. Тогда мы еще этого не понимали, но в моем мироздании была некая зияющая пустота. И ничто, что предлагала мне эта жизнь, заполнить ее и стать ответом на мои внутренние вопросы не смогло.

По образованию я режиссер и актриса. После окончания института работала артисткой разговорного жанра — сначала в Пермской филармонии, потом в Кировской. Вместе с концертной бригадой мы ездили по стране, практически ежедневно выступали в селах, небольших городах. И там мне дано было увидеть зрелище поругания родной земли — разрушенные храмы, остатки монастырей. И еще я видела, что эта поруганная красота — все-таки еще красота, она что-то говорит, она к нам взывает. Даже в таком виде она свидетельствовала о Царствии Небесном. Так я ездила два года, и количество перешло в качество: я поняла, что с моей землей произошла беда. Это и привело меня к церковному порогу.

Потом я познакомилась с мужем, и мы решили делать какое-то конкретное дело. А кругом еще компартия, Советский Союз. И мы поехали в глубокую провинцию, за 400 километров от Кирова, восстанавливать Троицкий собор. Носили доски, колотили дранку, закрывали крышу, чтобы дождь не попадал, — всё было просто, это и было тогда нашим послушанием в Церкви. Через некоторое время муж принял священный сан. А мне, когда в приходском служении понадобились люди образованные, стали возникать воскресные школы, вновь пригодились литературные способности.

— Возникли воскресные школы, понадобились образованные миряне… А что еще, на Ваш взгляд, изменилось в церковной жизни, если сравнивать девяностые и нынешнее время?

— Я не скажу, что в девяностых было всё прекрасно. Но для меня это время, когда мы были молодыми, — очень искреннее время, когда многие оставляли всё, чтобы быть полезными Церкви. Когда я начала воцерковляться, то ушла из филармонии, оставила актерскую профессию, работала уборщицей, и это было чем-то само собой разумеющимся. Я поняла, что нельзя раздваиваться, нельзя большую часть жизни посвящать тому, что не главное.

Приходская жизнь тогда была тяжелой — физически, материально, но в этих восстанавливаемых храмах нам давалась удивительная призывающая благодать. Мы были готовы жизнь отдать за Церковь Божию. А сейчас многое изменилось, обросло материей — так корабль идет по воде и обрастает водорослями, моллюсками, но одновременно и крепость приобретает.

— Вы были одной из первых исполнительниц духовного романса, как Вы нашли этот жанр?

— Я специально ничего не искала и не придумывала. Появлялись стихи, которые потом ложились на музыку, а я в это время просто жила.

— Почему в Вашем творчестве так явственна тема новомучеников и исповедников Российских?

— Мой прадед по отцовской линии был полковым священником. А по материнской линии в 30‑е весь мой род вывезли на Урал, где им приходилось фактически выживать. Там и родилась моя мама, она много мне об этом рассказывала, эта боль жива во мне. И я не могу об этом не писать. Вся наша земля в XX веке стала, как сплошной антиминс с мощами мучеников. Вся — как сплошной драгоценный покров.

— У вас трое детей. Как совмещаете роли жены, матери и артиста?

— Всё на самом деле просто: когда дети были маленькими, я не гастролировала. Теперь они выросли, и я могу спокойно выступать с концертами.

— Вы выступаете по всей России — кто к Вам приходит? Всегда ли это только церковная аудитория?

— Не совсем. Сочувствующая интеллигенция, сомневающаяся интеллигенция, просто образованные люди, любящие поэзию, литературу…

— На Ваш взгляд, влияет ли сегодня культура на общественную и политическую жизнь страны? Может ли в наше время человек творческий — писатель, поэт, кинематографист — стать «рупором правды»?

— То, что сейчас называют культурой, во многом оказывает противоположное действие, потому что многие творцы транслируют нам свой собственный личностный кризис. Сейчас не совсем то время, когда кто-то из людей искусства может стать «рупором правды». И нет такой личности — я не вижу. Мы наблюдали противоположное в другие времена, когда на поэтов, на того же Пастернака или Ахматову, смотрели как на национальных героев, ждали от них слова истины, потому что больше его услышать было неоткуда — Церковь была гонима и уничтожаема. После Великой Отечественной войны нам были даны гениальные авторы, прошедшие войну и составившие славу русской литературы, — к примеру, Виктор Астафьев. Нам есть что предъявить в искусстве второй половины ХХ века, но всё это было создано после страшной катастрофы, которая сформировала и выкристаллизовала эти личности, их отношение к жизни. Андрея Тарковского, допустим, рядом с современными режиссерами даже поставить нельзя. Мы помним, какие стадионы собирали шестидесятники… Но всё это было не благодаря, а вопреки.

А то что мы наблюдаем сейчас, можно назвать одним словом: истощение. Я не вижу сейчас никого, кто пытался бы нам сказать что-то такое, через что бы мы ясно осознали свой путь. А ведь именно этого мы ждем от большого художника. Выходят вещи вполне читаемые, увлекательные, но в итоге все равно остаешься как будто обманут. Человек может болеть о судьбе своего народа, но не дано ему видеть это так, как видел Достоевский. А мы ждем именно такого, поскольку попробовавший сладкого не захочет горького.

— Современный мир ориентирован на западную культуру — в кино, музыке, литературе. Это в большей степени результат мощных маркетинговых кампаний или отсутствия альтернативы?

— Западная культура апеллирует к земному — к телесному и душевному. Но притом она делает это профессионально, искусно, изучив психику человека, его инстинкты, душевные и даже духовные запросы, желания. В результате зрителю выдаются хорошо исполненные, вкусные, в хорошей обертке ответы-конфеты. Мы сейчас в этом смысле, конечно, не можем с ними конкурировать — в масштабе, техничности, профессионализме. И когда мы пытаемся сделать то же, что и они, то иногда получается, но получается отвратительно. Потому что мы — не они. Я думаю, что главное в этой ситуации не предавать себя и своего зрителя, читателя, слушателя — делать что-то свое, просто работать.

— Как воспитать в детях, молодежи любовь к русской культуре?

— Самим любить и быть честными. Как быть Христовым? Исполняй правду. Трудно — попроси Божией помощи.

— Насколько нам известно, в планах у Вас большой вечер, посвященный столетию Октябрьского переворота…

— Да, только будет он еще не скоро — 4 ноября, на Казанскую. Называться он будет, может быть, «Сто лет — уроки истории» или «Свидетели века». Планируем провести его в Доме кино в Москве, с привлечением известных актеров. Мы будем говорить не просто о тех событиях, а о судьбах, о людях — через слово, через стихотворение, через песню.

 

Симоне Ионин, любиши ли Мя,

паче сих? Ей, Господи, Ты вся веси,

Ты веси, яко люблю Тя.

Ин. 21,15–17

 

Оптинская

 

Пожелать Тебя одного,

Возлюбить Тебя паче сих,

«Дню довольно беды его,

Не заботься о днях других,—

 

Ты сказал. — Оставляя страх,

Воротись и иди за Мной»,

Но люблю эту персть и прах,

Эту немощь земли родной.

 

За протяжный зелёный взгляд

Быстротечной её весны,

За сиротский моленный плат

Оскуделой моей страны.

 

За её осьмигранный крест,

Что цветёт в вековой пыли,

В самых недрах родимых мест,

В сердцевине моей Земли.

 

Пожелать Тебя одного,

Возлюбить Тебя паче сих,

«Дню довольно беды его,

Не заботься о днях других…»

 

Но куда мне её девать,

Наши жизни переплетя,

Как мою немощную мать,

Как больное моё дитя?!

 

Рати праведных несть числа

В предстоянье её святынь,

Кровь живая травой взошла,

Прозвенев небесам: «Аминь!»

 

Так оставь же мне благодать

Плотью рода в неё врасти,

О земле моей вопиять,

Вместе с нею к Тебе войти.

 

* * *

В комнате глаженым пахло бельём,

Чисто и тонко пахло ребёнком,

Сохлым, дурманяще вялым быльём,

Тёплою пылью, свежей пелёнкой.

 

Остановилась, дух затая,

Падал полуденный луч, освещая

Этот мгновенный срез бытия,

Хаос в гармонию вновь превращая.

 

И, проходя сквозь оконный проём,

Был он сильнее тяготы внешней.

В комнате глаженым пахло бельём,

Садом нездешним, детством безгрешным.

 

Ветхий кораблик земного жилья

Плыл через годы, напасти минуя...

Мир, где оставлю когда-нибудь я

Всю неподъёмную радость земную.

Фото из открытых интернет-источников

Газета «Православная вера» № 05 (577)

Комментарии:

нет комментариев

ВЫ МОЖЕТЕ ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ: