+7 (8452) 28 30 32

+7 (8452) 23 04 38

+7 (8452) 23 77 23

info-sar@mail.ru

Информационно-аналитический портал Саратовской и Вольской Епархии
По благословению Митрополита Саратовского и Вольского Лонгина.
Русская Православная Церковь Московского Патриархата
12+
Не умножая боль
Просмотров: 1091     Комментариев: 10

Очень больно обнаруживать это в себе: неприязнь и нелюбовь к другому человеку. Да, именно неприязнь я обычно испытывала, когда проходила мимо компании явно неблагополучных подростков, пьяных, обкуренных, распущенных. Не только потому, что эта компания потенциально опасна, но и просто потому, что тяжело видеть людей такими. И совсем не приходило мне в голову, что, скорее всего, вины этих ребят в их положении и состоянии крайне мало...

Просто никто не показал другого, никто не дал иные ориентиры, и пришли-то они к этому не от хорошей жизни. Да еще и всякий проходящий мимо по подъезду, где они всю зиму прячутся от холода и дождя, прикрикнет, мол, не сорите здесь, после вас всегда окурки и прочий мусор, который даже неприлично называть, и вообще, шли бы вы отсюда. Этим криком, этими замечаниями ничего в них ни исправить, ни заставить соблюдать чистоту и какие-то правила приличия, ни пробудить совесть, ни даже напугать нельзя. Порой кажется, что для них ничего уже нельзя сделать…

От «Школы» к «Вере...»

 

Порой кажется, что для них ничего уже нельзя сделатьНашумевший сериал «Школа» Валерии Гай Германики я посмотрела несколько лет назад, когда его показывали по телевидению, и тогда я, дочь интеллигентных родителей, выпускница гимназии, которая находится в центре города, еще думала: «Нет, ну, наверное, есть и такие школы, но не все же… Несправедливо показывать всё так однобоко». Когда, уже учась на филфаке университета, в своей же гимназии проходила педагогическую практику, а потом слушала рассказы однокурсников об их педагогическом опыте в школах Ленинского или Заводского районов, снова думала приблизительно теми же словами. Мне просто очень повезло по великой Божией милости. А кому-то Господь дает иную судьбу. Почему я говорю именно о Валерии Германике? Просто я ее внезапно для себя открыла с новой стороны, а через нее посмотрела по-новому и на себя, и на свое отношение к некоторым явлениям и людям. Семь лет назад она стала воцерковляться. А в начале лета на интернет-канале Ютуб появился проект под названием «Вера в большом городе» — это ряд интервью о вере и Церкви с известными и не очень людьми, для которых христианство и церковная жизнь уже стали частью их собственной жизни. До настоящего момента вела эти беседы Германика, и, надо сказать, то, как она это делала, выдает в ней человека очень честного. «Если ты христианин, как ты можешь заниматься этим, объясни мне?» — снова и снова задает она вопрос российскому шоумену, генеральному продюсеру «Comedy radio» Гавриилу Гордееву (Гавру), который то и дело пытается уйти от прямого ответа, прячась за фразами о том, что людям необходима радость и в этом нет ничего дурного. И мы видим, что на самом деле он прячет ответ сам от себя, ведь всем, кто когда-либо слышал эфир этого радио, понятно, что смех над пошлыми и гнусными шутками ничего общего с радостью не имеет.

Рядом с Богом не может быть неправды

 

Валерия далека от высокомерия расскаявшейся и теперь такой чистенькой грешницы, которая смотрит на всех еще нераскаявшихся свысока. Нет, она действительно хочет понять, хочет докопаться, хочет разобраться и говорит своим собеседникам, мол, вспомни, какая я была, зачем мне прикидываться, это видели и помнят все, — хочет, чтобы человек тоже был честен. Да это и понятно, ведь рядом с Богом не может быть никакой неправды, перед Ним надо полностью раскрыться, распахнуть себя, не оставив ни малейших складочек.

А еще при всей напористости, порой резкости в Лере чувствуется какая-то ранимость и даже беззащитность. В интервью, которые она давала, Германика признается, что увлечение неформальной субкультурой в подростковом возрасте было способом обособления от мира, который казался ей враждебным. В этой культуре, в этой музыке, где «поется о твоем же одиночестве, о твоей безысходности» (ее слова. – Ред.) она пыталась «найти своих», то есть найти тех, кто поймет ее страдания и боль.

«Когда я кричала о помощи своими фильмами, люди меня осуждали, они не хотели меня спасти, мне никто не хотел помочь почему-то», — эта фраза, сказанная Валерией во время ее беседы с писателем Евгением Водолазкиным на программе «Вера в большом городе», стала для меня стрелой в сердце. Все то, что казалось примитивной «чернухой», которую режиссер талантливо смакует ради эпатажа, вдруг предстало мне как глубокая рана. Как будто я наконец расслышала этот ее крик о помощи. И тогда, наверное, впервые вдруг задумалась об этих многочисленных подростках из нашего подъезда, мимо которых столько раз ходила с недобрыми чувствами. В ее крике я услышала и их голоса.

Что делает подростков трудными

 

Меня это поразило. Я обратилась к ранним работам режиссера — короткометражным документальным фильмам «Сестры», «Девочки», «Мальчики», где в объективе ее камеры как раз трудные подростки. Конечно, по форме фильм «Сестры» отличается: в кадре старшая сестра Валерии, — пьяная, постоянно курящая женщина, которая живет разрушающей ее и ее двоих детей жизнью, а мы, зрители, свидетели их с Лерой разговора о матери и нанесенных ею обидах. Но по сути эта короткометражка все о том же — о тех причинах, которые делают подростков трудными, а взрослых, в которых эти подростки вырастают, неблагополучными. «Я не люблю свою маму», — рефреном звучит в этой беседе, и мы понимаем почему и не смеем осуждать и возмущаться сказанным... Нет, это не чернуха, это то, чем человек жил, что видел, что его окружало, что проникало внутрь, впитывалось, вдыхалось с воздухом. Германика никому ничего не объясняет, никого не защищает и не оправдывает, она живописует эту жизнь, которую очень хорошо знает изнутри. В той же программе с Водолазкиным она скажет, что стала заниматься кино от безысходности. Сначала она берет камеру и просто как документалист фиксирует жизнь, а потом начинает воссоздавать ее художественно.

«Ходячая рана»

 

Кадр из фильма «Все умрут, а я останусь» (реж. Валерия Гай Германика). Заколотить окно, чтобы дочь не сбежала, было не лучшим решением...Дебютный игровой фильм Германики «Все умрут, а я останусь» в 2008 году получил специальный приз Каннского кинофестиваля «Золотая камера» от жюри конкурса, а в 2009-м — премию «Ника» в номинации «Открытие года» и премию «Золотой орел» в номинации «Лучший фильм». Короткий фрагмент из жизни трех девятиклассниц позволяет нам заглянуть в глаза их боли, хотя создатели картины вовсе не стремятся вызвать в нас жалость. Героини таковы, что с ними действительно трудно, они не ведутся на сентиментальные штучки взрослых. Эта обособленность их мира, максималистское противопоставление его миру взрослых, стена между нами — постоянно ощущаются. «Для меня она является рупором подростков, для меня она ходячая рана, — высказывается о Валерии актриса Любовь Толкалина в программе «Наедине со всеми» (выпуск 2016 года). — Валерия говорит так ярко о боли, о протесте, как никто до нее не говорил». Думаю, именно поэтому сердце откликается. На честность, на то живое, что за внешним скрыто в этих раньше времени повзрослевших детях. Да, порой поступки подростков ужасны, кто не слышал об их жестокости? И я далека от того, чтобы оправдывать их абсолютно во всем.

Они не хотят, чтобы им помогли, пожалели (вот уж нет!), наверное, даже не хотят, чтобы их услышали, потому что они, как мне теперь кажется, не желают ничего никому говорить и доказывать, но, наверное, они хотят, чтобы их приняли. Просто приняли по-настоящему, сердцем. Не елейным таким благостным принятием «сюси-пуси», а серьезно и до конца.

На самом деле именно так и принимает нас всех Бог. Он, конечно, очень хочет, чтобы мы изменились к лучшему, чтобы впустили Его в свою жизнь, чтобы позволили себе пребывать в Его любви, но Он нас принимает еще до того. И меняться мы начинаем только тогда, когда по-настоящему поверим в это Его абсолютное принятие и любовь. Мы действительно ничем не сможем помочь таким подросткам, думаю, даже попытка этого была бы для каждого из них унизительна. Лаской? Поверят ли они ей? Но, возможно, сдержав грубое слово, спрятав брезгливый взгляд, не умножим их боль, не увеличим их рану.

«Саратовская областная газета» №140

Комментарии:

05.10.2018 13:08:26  Антоний

В первый раз я смеялся с уверовавшей Гай Германики на Ютубе, а второй раз - прочитав эту статью.

Спасибо.

05.10.2018 13:14:11  Инна Самохина

Да, Антоний, порой христиане бывают сильно не похожи на своего Божественного Учителя, например, высокомерием или суждением о человеке по чему-то внешнему)) И это тоже бывает довольно забавно)

 

07.10.2018 20:17:59  Алтарник N

Валерия молодец! 

Осуждать у нас все мастера и учителя, а вот помочь человеку - это пусть Церковь занимается, а не мы.

08.10.2018 0:44:58  Кристина

Инна, спасибо за такую замечательную статью, за искренность и честность. Видно, как много в ней пережито собственных мыслей и чувств. Пишите, пожалуйста, дальше. 

09.10.2018 9:02:53  Антоний

Кто бы говорил Инна, кто бы говорил.

У вас каждый комментарий просто звенит сарказмом. А шоу Германики - это просто какой-то сюр, но современное православие в России и есть сюр, так что все норм. 

One love.

09.10.2018 11:38:15  Инна Самохина

Вполне возможно, есть такой грех! Но обычно это - реакция на высказывания, подобные Вашим, когда считаю для себя невозможным пройти мимо и не защитить коллег или героев публикаций...

10.10.2018 11:06:22  Александр

Автор фарисействует. Почему она решила, что она лучше этих подростков.  Фарисейство - это  обратная сторона "элитарности" автора.  

10.10.2018 11:39:17  Антоний

Да это не фарисейство, а обычный конформизм и мещанство. Автор зашорена, зажата в рамках своего узкого мирка и не может понять, что люди, живущие иначе, живущие "не так", могут быть очень счастливы. Может быть даже более счастливы, чем она сама - и прежде всего, потому что они не фрустрируют по поводу и без.

 

10.10.2018 12:23:33  гибралтарник

Православная субкультура жжёт или опаляет?! Чем ответит элитарный монументализм?

подпись: "Твоей лишь воле в угожденье
В лице царя я Бога чтил"...

10.10.2018 18:31:18  Василий Осипович Ключевский (1841-1911)

   "Человек - главный предмет искусства. Художник изображает его так, как он сам себя выражает или старается выразить. А человек любит выражать, обнаруживать себя.
Понятно его побуждение: мы любим понимать себя и стараемся, чтобы и другие понимали нас также, как мы сами себе представляемся.
   Говорят, лицо есть зеркало души. Конечно так, если зеркало понимать как окно, в которое смотрит на мир человеческая душа и через которое на неё смотрит мир. Но у нас много и других средств выражать себя. Голос, склад речи, манеры, причёска, платье, походка, всё, что составляет физиономию и наружность человека, всё это окна, через которые наблюдатели заглядывают в нас, в нашу душевную жизнь. И внешняя обстановка, в какой живёт человек, выразительна не менее его наружности. Его платье, фасад дома, который он себе строит, вещи, которыми он окружает себя в своей комнате, всё это говорит про него и прежде всего говорит ему самому, кто он, зачем существует или желает существовать на свете. Человек любит видеть себя вокруг себя и напоминать другим, что он понимает, чтО он за человек.<...>.
   Человек украшает то, в чём живёт его сердце, во что кладёт он свою душу, свои умственные и нравственные усилия. Современный человек, свободный и одинокий, замкнутый в себе и предоставленный самому себе, любит окружать себя дома всеми доступными ему житейскими удобствами, украшать, освещать и согревать своё гнездо. В древней Руси было иначе. Дома жили неприхотливо, кой-как. Домой приходили как будто только поесть и отдохнуть, а работали, мыслили и чувствовали где-то на стороне. Местом лучших чувств и мыслей была церковь. Туда человек нёс свой ум и своё сердце, а вместе с ними и свои достатки. Иностранцы, въезжая в большой древнерусский город, прежде всего поражались видом многочисленных каменных церквей, внушительно поднимавшихся над тёмными рядами деревянных домиков, уныло глядевших своими тусклыми слюдяными окнами на улицу или робко выглядывавших своими трубами из-за длинных заборов. В 1289 г. умирал на Волыни в местечке Любомли Владимир Васильевич, очень богатый, могущественный и образованный для своего времени князь, построивший несколько городов и множество церквей, украшавший церкви и монастыри дорогими коваными иконами с жемчугом, серебряными сосудами, золотом шитыми бархатными завесами и книгами в золотых и серебряных окладах. Он умирал от продолжительной и тяжкой болезни, во время которой лежал в своих хоромах на полу на соломе. Или возьмём жившего немного позднее московского князя Ивана Даниловича Калиту. Это был один из самых сильных и богатых князей, если не сильнейший и богатейший князь Северной Руси в начале XIV в., отличавшийся при том большим скопидомством, а между тем, перечисляя в своей первой духовной грамоте (не позднее 1328 г.) наиболее ценную домашнюю движимость, которую он оставлял своим наследникам, он прописывает 12 золотых цепей, 9 поясов золотых и несколько серебряных, 1 женское ожерелье, одно монисто, 14 женских обручей, 1 чело, 1 гривну, 7 кожухов и кафтанов, 1 золотую шапку, 6 золотых чаш и чар, 17 штук блюд и другой посуды золотой и серебряной и 1 золотую коробочку - всё это, как видите, можно уложить в один порядочный сундук.
   Теперь обстановка и убор человека далеко не имеют того значения, какое они имели в старые времена. Современный человек обставляет и убирает себя по своим понятиям и вкусам, по своему взгляду на жизнь и на себя, по той цене, какую он даёт самому себе и людскому мнению о себе. Современный человек в своей обстановке и уборе ищет самого себя или показывает себя другим, афиширует, выставляет свою личность и потому заботится о том, чтобы всё, чем он себя окружает и убирает, шло ему к лицу. Если исключить редких чудаков, мы обыкновенно стараемся окружить и выставить себя в лучшем виде, показаться себе самим и другим даже лучше, чем на самом деле. Вы скажете: это суетность, тщеславие, притворство, Так, совершенно так. Только позвольте обратить ваше внимание на два очень симпатичные побуждения. Во-первых, стараясь показаться себе самим лучше, чем мы на деле, мы этим обнаруживаем стремление к самоусовершенствованию, показываем, что хотя мы и не то, чем хотим казаться, но желали бы стать тем, чем притворяемся. А во-вторых, этим притворством мы хотим понравиться свету, произвести наилучшее впечатление на общество, т.е. выражаем уважение к людскому мнению, свидетельствуем почтение к ближнему, следовательно, заботимся об умножении удобств и приятностей общежития, стараемся увеличить в нём количество приятных впечатлений. Видимая суетность и тщеславие становится вспомогательным средством или орудием альтруизма. <...>.
   В старые времена личности не позволялось быть столь свободной и откровенной. Лицо тонуло в обществе, в сословии, корпорации, семье, должно было своим видом и обстановкой выражать и поддерживать не свои личные чувства, вкусы, взгляды и стремления, а задачи и интересы занимаемого им общественного или государственного положения. Над личными вкусами и понятиями, даже над личными доблестями царили общеобразовательное приличие, общепризнанный обычай. В Древней Греции даже честным и даровитым позволялось... В настоящее время зачастую всиречаешь гимназиста, который идёт с выражением Наполеона I или по меньшей мере Бисмарка, хотя в кармане у него балльная книжка, где всё двойка, двойка и двойка; встречаешь порой и гимназистку, особенно в очках, что теперь не редкость, которая смотрит императрицей Екатериной II или даже самой Жорж Занд, хотя это просто Машенька Гусева с Зацепы и больше ничего. Теперь такие несвойственные возрасту и положению выражения величия вызывают только весёлую улыбку, а в старину они навлекли бы строгое внушение. В прежние времена положение обязывало и связывало, обстановка, как и самая физиономия человека в значительной мере имела значение служебного мундира. Каждый ходил в приличном состоянию костюме, выступал присвоенной званию походкой, смотрел на людей штатным взглядом. Занимал человек властное положение в обществе -  он должен был иметь властные жесты, говорить властные слова, глядеть повелительным взглядом, с утра до вечера не скидать с себя торжественного костюма, хотя бы всё это было ему тяжело и противно. Родился князем Воротынским - поднимай голову выше и держи себя по-княжески, по-воротынски, а стал монахом - так и складывай смиренно руки на груди и береги глаза, опускай их долу, а не рассыпай по встречным и поперечным. Словом, назвался груздем, так полезай в кузов.
   Когда древнерусский боярин в широком охабне и высокой горлатной шапке выезжал со двора верхом на богато убранном ногайском аргамаке, чтобы ехать в Кремль челом ударить государю, всякий встречный человек меньшего чину по костюму, посадке и самой физиономии всадника видел, что это действительно боярин, и кланялся ему до земли или в землю, как требовал обычай, потому что ведь он столп, за который весь мир держится, как однажды выразился про родовитых бояр знаменитый, но неродовитый князь Пожарский. Появись он на улице кой-как, запросто, в растёпанном виде, с легкомысленными, смеющимися глазами, он только неприятно смутил бы встречных, как смутились бы молящиеся в соборном храме, если бы при полном праздничном освещении, среди всего церковного благолепия из царских дверей вышел владыка-митрополит в рубище и с улыбкой на устах.
   Припоминаю один давний случай. Давали благотворительный концерт с участием какой-то дивы и с очень повышенными ценами. В первом ряду сидел в блестящих мундирах, фраках и туалетах цвет местного общества. К распорядителю, принимавшему у входа билеты, подходит скромно одетая и с скромным видом дама и подаёт один из первых нумеров. Подозрительный и неловкий распорядитель посмотрел на билет, потом на даму, потом опять на билет и имел неосторожность спросить: позвольте узнать как ваша фамилия? - Княгиня такая-то, тихо ответила дама, выговорив такую фамилию, от которой у распорядителя зарябило в глазах, и он, растерянно извиняясь, повёл её к первому ряду, который встал весь при её появлении. В старые времена житейская обстановка предотвращала подобные недоразумения. Отдельные лица прятались за типами; внешними признаками резко отмечались и различались целые классы людей, общественные состояния, а классы, состояния рассматривались не как простые случайности рождения или капризы счастья, а как естественные нормы жизни или предначертания всем правящей всевышней десницы: кому что на роду написано, судьба.
   Если вы потрудитесь вникнуть в логику такого исторического разума гения, который строил формы и отношения людского общежития, вам не покажутся странными некоторые явления старинной русской жизни, с которыми вы можете встретиться, изучая русские исторические памятники для своих художественных композиций. Столь известная в истории раскола, небезызвестная в русской живописи Федосья прокофьевна Морозова, урожденная Соковнина, была большая московская боярыня времён царя Алексея Михайловича. Она была замужем за родным братом боярина Бориса Ивановича Морозова, воспитателя и свояка этого царя, и обладала огромным богатством: у ней было 8 тыс. душ крестьян; дома ей прислуживало человек 300 челяди; в дому у неё всякого добра было больше чем на 2  1/2 миллиона рублей на нынешние деньги. После, когда ей пришлось встать за благочестие, хотя и ложно понятое, за то, что она считала старой истинной верой, за двуперстие и сугубую аллилуию, она показала, как она мало дорожит всеми дарованными ей житейскими благами и честью при дворе и золоченой кроватью дома, не побоялась ни допросов, ни сырого боровского подземелья, куда её посадили. А посмотрите, как она, оставшись молодой вдовой, в "смирном образе", по-нашему в трауре, выезжала из дома: её сажали в дорогую карету, украшенную серебром и мозаикой, в шесть или двенадцать лошадей, с гремячими цепями; за нею шло слуг, рабов и рабынь человек со сто, а при особенно торжественном поезде с двести и с триста, оберегая честь и здоровье своей государыни-матушки. Царица ассирийская да и только, скажете вы, - раба суеверного и тщеславно пышного века! Хорошо. Перейдём к концу ХVIII столетия, в век Вольтера, Руссо и императрицы Екатерины II, в эпоху разума, свободы, равенства и естественной простоты, когда под горячими лучами разгоревшейся человеческой мысли таяли людские суеверия и предрассудки. Вице-канцлер Екатерины II граф Иван Андреевич Остерман был сын любимца Петра Великого барона Андрея Ивановича Остермана. Этот вице-канцлер был образованный, неглупый и богатый дипломат, в домашней жизни не любил роскоши, держал себя важно, но без гордости. На святой неделе, когда в Петербурге бывало народное  гулянье с качелями, он любил поглядеть, как веселится народ. Посмотрите в какой обстановке появлялся он на гульбище. Он приезжал один в одноместной позолоченной карете с большими стёклами, точно фонарь, на шестёрке белых лошадей; на запятках стояли два гайдука в голубых епанчах, из-под которых выглядывали казакины с серебряными снурками, а на головах высокие картузы с перьями и с серебряными бляхами на лицевой стороне, на которых виден был именной вензель господина; перед лошадьми шли два скорохода с булавами в руках, в нарядных костюмах, в щегольских чулках и башмаках, какая бы ни была слякоть. Ныне появление в такой обстановке придало бы народному гулянью характер публичного маскарада под открытым небом и было бы встречено весёлым хохотом. Сто лет назад эту процессию столичная толпа встречала с обнажёнными головами и почтительным шёпотом: "Его сиятельство граф Остерман едет!".
   Конечно, и в современной жизни много условного, ненужного для прямых целей общежития, но удобного для прикрытия его недостатков. Люди, которым приходится видаться, но не о чем говорить, поневоле говорят о политике и погоде, чтобы не смотреть молча в глаза друг другу. Но эти условности, ещё удержавшиеся в жизни по привычке или необходимости, эти переживания быстро теряют свою обязательность в общем сознании или в общественном мнении. Всё более торжествует мысль, что каждый имеет право быть самим собой, если не мешает другим быть тем же и не производит общего затруднения. Мы улыбнёмся при виде вороны в павлиньих перьях, но едва ли осудим её в душе - за что? Если она умеет носить их прилично и не задевая ими простых неукрашенных ворон. В старые времена, при других понятиях и нравах, такая своеобычность была менее удобна и, во-первых, не совсем безопасна. Общественное мнение было более завистливо и нетерпимо, не выносило ничего выдающегося, незаурядного, своеобразного. Будь как все, шагай в ногу со всеми - таково было общее правило.
   Известно, что в древней Руси дамы любили белиться и румяниться. Может быть, в этом обычае был свой смысл: он делал красивых менее красивыми, а дурных приближал к красивым и таким образом сглаживал произвол судьбы в неравномерном распределении даров природы. Если так, то обычай имел просветительно-благотворительную цель, заставляя счастливо одарённых поступаться долей полученных даров в пользу обездоленных. Но духовенство не благоволило к обычаю, подозревая в нём иные, худшие побуждения. Однако были софисты, которые замысловато оправдывали этот обычай. Вот что случилось в 1653 г. в доме муромского воеводы. В праздник собрались к нему гости. Пришёл и протопоп Логгин и, благословляя хозяйку, спросил: не белишься ли? Гости вместе с хозяином подхватили это слово и накинулись на батюшку. Так что же, что белится? Ты, протопоп, белила хулишь, а ведь без белил и образов не пишут. Рассерженный о. Логгин жёстко возразил: да если таким составом, каким иконы пишутся, ваши рожи намазать, так всем это, пожалуй, и не понравится. Однако от воеводы полетел в Москву донос к патриарху, что-де муромский протопоп Логгин хулит иконы. Один иноземец, бывший в Москве при царе Михаиле, рассказывает, что одна красивая московская боярыня не хотела белиться и румяниться. Тогда все дамы боярского круга взъелись на неё: она осрамить нас вздумала: "я-де солнце, а вы оставайтесь тусклыми свечками при солнечном сиянии", и чрез мужей заставили-таки красавицу подчиниться обычаю: гори-де и ты, подобно нам, тусклой свечкой при солнечном сиянии. Будь как все, шагай в ногу со всеми. Вот характерная нравоописательная картинка из записок известного московского подьячего времён царя Алексея Михайловича. "В домах своих живут они смотря по чину и общественному весу каждого, вообще же без особенных удобств. Малочиновному приказному человеку нельзя построить хорошего дома: оболгут перед царём, что-де взяточник, мздоимец, казнокрад, и много хлопот наделают тому человеку, пошлют на службу, которой исполнить нельзя, инструкцию такую напишут, что ничего не поймёшь, и непременно упекут под суд, а там - батоги и казённое взыскание, продажа движимого и недвижимого с публичного торга. А ежели торговый человек или крестьянин необычно хорошо обстроится, ему податей навалят. И потому, - заключает Котошихин, - люди Московского государства домами живут негораздо устроенными и города и слободы у них неблагоустроенные же".
   Впрочем, свобода убора и обстановки стеснялась не одной людской зависимостью, но и соображениями благочиния и благоустройства. При тогдашних нравах свобода могла повести и приводила к вредным излишествам и чудачествам, рассказами о которых так обильны наши предания о добрых старых временах. Правительство тогда считало своим долгом отечески опекать подданных и во имя общественной дисциплины вмешиваться в их частную жизнь. У нас, как и в других странах, к этой цели было направлено целое законодательство о платье и роскоши. Ещё в прошедшем столетии у нас запрещался ввоз из-за границы некоторых дорогих материй и других предметов роскоши. Закон хотел сделать из людской слабости поощрение к труду, к образованию и общественному служению, из личной суетности и тщеславия средство общественного порядка, щегольство превратить в стимул гражданского чувства. Обстановка должна была стать не просто выставкой богатства, но и отметкой общественного положения, социального рапорядка лиц, знаком отличия за уменье вести дела и за заслуги обществу и государству. Хочешь блеснуть пред людьми, доставить себе удовольствие, кольнуть их завистливые глаза своей персоной, ливреей лакея или упряжкой - приобрети на это установленный патент трудолюбием и искусством да и делай это разумно и осторожно, чтобы люди не посмеялись и над тобой, и над тем, кто патентовал тебе привилегию колоть им глаза своей персоной или упряжкой. <...>
   Но довольно, господа! Теперь подсчитаем, до чего мы договорились. Я обещал сказать вам своё мнение о том, как надобно художнику смотреть на обстановку и убор изображаемых им лиц. Этот взгляд устанавливается различным значением обстановки и убора в прежние времена и теперь, иначе говоря, историческим значением этих житейских подробностей. Это различие, в свою очередь, зависит от неодинакового отношения лица к обществу теперь и в прежние времена. Теперь человек старается сознавать и чувствовать себя свободной цельной единицей общества, которая живёт для себя и даже свою деятельность на пользу общества рассматривает как свободное проявление своей личной потребности быть полезным для других. Согласно с этим, он подбирает себе, разумеется, в пределах своих средств, обстановку и убор по своим личным вкусам и понятиям, по своему взгляду на жизнь, на людей и на себя. Всё, что мы видим на современном человеке и около него, - есть его автобиография и самохарктеристика, так сказать. Мода, общепринятый обычай, общеобязательное приличие указывают только границы личного вкуса и произвола. Прежде лицо тонуло в обществе, было дробной величиной "мира", жило одной с ним жизнью, мыслило его общими мыслями, чувствовало его мирскими чувствами, разделяло его повальные вкусы и оптовые понятия, не умея выработать своих особых, личных, розничных, и ему позволялось быть самим собой лишь настолько, насколько это необходимо было для того, чтобы помочь ему жить как все, чтобы поддержать энергию его личного участия в хоровой гармонии жизни или в трудолюбиво автоматическом жужжании пчелиного улья.<...>" ("О взгляде художника на обстановку и убор изображаемого им лица")

ВЫ МОЖЕТЕ ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ:

Отправляя данную форму, я даю согласие на обработку моих персональных данных в соответствии с политикой обработки ПД.