Прошлой саратовской зимой, с ее нечищеными тротуарами и т.п., кто-то из знакомых в сердцах произнес: «Наверное, даже во время Гражданской войны дворники работали!» А я задумалась: работали или нет? Конечно, мы все учили историю: революция, крушение империи, первые годы советской власти… Но много ли мы знаем о том, как жили не «народные массы», а люди — обычные люди — в родном Саратове в далекие годы?
«Город свои дома и улицы не чистит. Получается какой-то невероятный кавардак». Строки эти были написаны в Саратове в 1919 году. Перед нами — страницы честного, как отражение в зеркале, документа первого послереволюционного российского десятилетия — дневник саратовца, три тонкие тетрадки убористым почерком. Они были обнаружены среди архивных документов и подготовлены к публикации писателем-краеведом Юлием Вениаминовичем Песиковым. Автор дневника — обычный среднестатистический горожанин. Юрист, сотрудник госучреждения. Возможно, на работу вы ходите той же улицей, что и он. Кстати, об улицах: увы. Кроме «на улицах крайне грязно и антисанитарно, в воздухе ядовитые испарения нечистот», «город превратился в какую-то клоаку» и т.п. ничего иного по данному поводу обнаружить не удалось. Впрочем, пыль и грязь на саратовских улицах были не самой страшной бедой этих лет…
Первая запись в дневнике сделана зимой 1918 года. «20 января. Время-то такое, что и сам не знаешь, что тебя ожидает даже в очень близком будущем». Через два месяца — продолжение темы. «7 марта. В Саратове эксцессы с фронтовиками. По вечерам опять раздается стрельба». «16 марта. 12-го числа, в праздник революции, в Саратове была провокаторская стрельба, в результате есть убитые. Я попал в самое жаркое место на углу Немецкой и Вольской. По Крытому рынку был дан оружейный выстрел».
«22 мая. 16–18 мая у нас в Саратове было выступление контрреволюции против Советской власти, сопровождавшееся пушечной пальбой по всему городу, от которой пострадали некоторые дома и Дом Советов. Благодаря помощи извне бунт ликвидирован, мятежники наказаны. Как оказалось, в бунте принимали участие (некоторые) части Красной Армии. Теперь спокойно, но в городе военное положение».
Удивимся, что в антисоветском мятеже участвовали красноармейцы. Нас-то в школе учили, что «красные» — это «красные», а «белые» — это «белые». В том, что жизнь — порой «процесс нелинейный», мы сможем еще не раз убедиться, читая этот дневник. Вот, например, запись 1920 года: «30 мая. Троица. Сегодня на новый собор подняли новый колокол в 855 пудов, отлитый в 1914 году на московском заводе братьев Смагиных. Поднятие обошлось благополучно». Новый собор — это Александро-Невский кафедральный собор в Саратове. Удивительно, конечно, читать такое — ведь идет борьба с религией и духовенством. 11 октября 1919 года автор, например, заносит в дневник: «Опять красный террор. Расстреляны <…> священники Шанский, Махровский и другие. Ужасно!». А тут — на колокольню кафедрального собора поднимают новый колокол. Впрочем, власть не надолго отложила устранение этой «недоработки»: Александро-Невский собор был разрушен (на его месте сегодня стадион «Динамо»). «Религии, и в частности, христианству, объявлена война «насмерть». Таковы времена <…> Ударились в антирелигиозную пропаганду, такую глупую, ребяческую. Она успеха не имеет»,— пишет автор в дневнике.
«1923 год. 6 января. Рождественский сочельник. Несмотря на яростную газетную травлю религии, сегодня все церкви полны молящимися». Судя по дневниковым записям, «полны народом» саратовские церкви были не только в начале, но и в конце двадцатых годов. Запись 1926 года: «21 ноября. Сегодня день Архангела Михаила. Вчера на всенощной была масса народу. Служили оба архиерея — Досифей и Андрей. Хор был усилен». Но безбожная власть курс на искоренение религии держала неуклонно. «1930 год. 6 февраля. Горсовет опубликовал постановление о запрещении колокольного звона. Факт большой исторической важности. При царях колокольный звон был запрещен у старообрядцев. Итак, отзвенели русские колокола. Они не сделали мягче сердце человека». Осенью того же года автор запишет: «Снимают главки с церкви — со старого Михаила Архангела (эта церковь стояла на месте нынешнего сквера Первой учительницы — Авт.)», еще через год — «Продолжается снятие колоколов с церквей».
Продолжается после революции и разруха в городе, усиливается голод, и все это — на фоне страха перед завтрашним днем, иллюзий и разочарований. «1919 год. 15 января. Злободневный вопрос — по-прежнему продовольствие. Питаемся хлебом, картошкой, отчасти селедкой. Ничего другого нет». «13 августа. У нас большевизм сильно хромает. Тирания одной партии. Население страдает из-за отсутствия самых элементарных продуктов. С наступлением осени за неимением керосина мы вечерами погружаемся в какую-то ужасную тьму <…>
«1920 год. 1 августа. Вчера я был свидетелем грандиозного пожара в Саратове, от которого были уничтожены целые кварталы северной части «гор». Зрелище с высокой горы было страшное. Погибли люди. Сгорели учреждения, школы, сгорело много имущества, столь ценного в настоящее время. Сегодня целый день по городу развозят имущество погорельцев. Главная причина этого бедствия лежит в общей нашей разрухе, расстройстве пожарных обозов, падении дисциплины среди пожарных и т.д.». «8 ноября. Советская власть входит в четвертый год своего существования. Это факт чрезвычайной важности, который уже нельзя вычеркнуть из истории. Но идея мертва! Вместо всеобщего процветания — во всем большая разруха. То, что обещал социализм, в действительности не осуществляется. Бедные и богатые остались. Все то, чем была черна прошлая жизнь — кумовство, прислужничество, осталось. Теперь высоко держит голову только то, что раньше мелко плавало».
«1921 год. 10 февраля. Живешь просто, чтобы жить и не умереть с голоду. Теперь без пайка жить немыслимо. Не хватает никакого жалованья. Каравай хлеба — 7–8 тысяч, а месячный оклад вроде этого». «10 марта. У нас в Саратове были бурные собрания железнодорожников, теперь успокоились. Арестовано много горожан — представителей «старого мира». «9 июня. Из-за отсутствия дождей нашей Саратовской губернии грозит страшный неурожай. К этой беде присоединяется начинающаяся холера». «25 июня. На фоне дня — холера. В день заболевает до 150 человек. Становится жутко». «1 июля. Холера продолжает косить людей. До сего дня умерло до 2000 человек. В Саратове самый настоящий голод. Хлеба не выдают, а в продаже он стоит 5 000 рублей за фунт. А я за май получил всего 9 300 рублей жалованья. Жизнь понемногу воскресает: открыт Крытый рынок, торгуют базары, лавочки, пирожные. Режим как будто стал мягче. Просыпается кооперация. Это, безусловно, «всерьез и надолго». «14 августа. Власть идет на громадные шаги назад. Восстанавливаются денежное хозяйство, налоги, аренды, всякого рода платы, кассы. Разрешено продавать и покупать ненационализированные дома. Словом, жизнь выравнивается, а революция угасает». «22 августа. Бывшие мастера Филиппова открывают кондитерскую. Это хорошо. Понемногу население переходит к новому порядку. Можно над прошлым поставить крест». «4 сентября. Восстанавливается плата за почтовые услуги, воду, газ, электричество и т.д. Словом, на всех парах — к старым берегам. Повсюду открыты кооперативные лавки всех названий. Торгуют на базарах. Ходит трамвай (но 1 000 рублей за билет), пока только по Московской улице. Но все же жизни не чувствуется. Город почти мертв, особенно по вечерам. На Волге пусто, безжизненно. В Саратове аресты, в Москве ликвидирован Комитет помощи голодающим. На улице много голодных. С впалыми щеками, желтыми лицами. Дети лежат на тротуарах и плачут».
«1922 год. 6 января. В Саратов пришло 30 вагонов муки — дар Папы Римского» «15 февраля. Голод делает свое дело: по сообщениям газет, смертность, особенно за Волгой, ужасающая. Церкви отдают часть своих драгоценностей для закупки хлеба». «2 марта. Проходит еще одна зима: тяжелая, голодная. За Волгой людоедство. У нас пока хлеб 45 000 рублей 1 фунт. Из церкви отбирают золото и серебро. Для каких целей — неизвестно».
«1923 год. 5 июля. Меня сократили. В последнем разговоре я заметил сильную ненависть ко мне как к юристу, интеллигенту. Итак, я без места, а значит, и без денег». «22 июля. Живу без работы. Вечера провожу в Липках, которые теперь ожили и полны прилично одетой публики».
«1925 год. 6 октября. Ничего не читаю, кроме нудных, однообразных газет. Можно отметить новость. Разрешена продажа 40-градусной водки, которая была запрещена еще царем в 1914 году. От этого снова появилось невероятное количество пьяных».
«1928 год. 14 мая. Кругом отчаянная безработица. Это как-то странно для нашей эпохи «строительства». Теперь пока в ходу новое слово «самокритика». Но пока плодов ее не видно». «22 июня. Я уже писал: провозглашен лозунг «самокритики». И вот идет раскрытие всех видов преступлений. Арестовываются прокуроры, судьи и всякие должностные лица. Но система, способствующая такому порядку, остается без изменений».
И все же изменения были — с конца двадцатых годов начинает меняться облик родного города.
«1929 год. 24 июня. На нашей улице прокладываются новые водопроводные трубы. Заканчивается строительство большого дома напротив Липок — для служащих банков».
«1931 год. 3 мая. Вчера ходил на Увек. Смотрел, как строится мост через Волгу. Он — давняя мечта жителей Саратова. О нем мы мечтали более 30 лет». «20 ноября. В Саратове на Соляной улице заканчивается строительство 5-этажного дома для водников. На углу Никольской и Большой Кострижной (ныне — улицы Радищева и Сакко и Ванцетти — Авт.) завершают строительство 4-этажного дома для работников ГПУ. Уже более двух лет не едим белый хлеб. Базары сейчас почти пустые. Там очень высокие цены. <…> мануфактуры и обуви нет. С церквей снимают последние колокола».
Дневник заканчивается декабрем 1931 года. Примечательно, что на протяжении всех четырнадцати лет, что охватывают записи, их автор в конце декабря каждый раз выражал надежды на то, что новый год принесет долгожданные изменения. «Хочется все же надеяться, что грядущий, 1931 год, возможно, улучшит нашу серую жизнь»,— написано на последней страничке…
…Саратовца Владимира Николаевича Ситникова — это его дневниковые записи мы с вами читали — арестовали в 1940 году по доносу. Найденный при обыске дневник сочли антисоветским. Суд приговорил его к семи годам лишения свободы за «контрреволюционную пропаганду». До окончания этого срока он не дожил. В 1994 году был посмертно реабилитирован.