+7 (8452) 23 04 38

+7 (8452) 23 77 23

info-sar@mail.ru

Информационно-аналитический портал Саратовской и Вольской Епархии
По благословению Митрополита Саратовского и Вольского Лонгина.
Русская Православная Церковь Московского Патриархата
Найти
12+
Святой священномученик Иосиф, митрополит Астраханский и Терский, память 11 (24) мая
Просмотров: 35038     Комментариев: 0

Икона святого священномученика ИосифаСвященномученик Иосиф, первый митрополит Астраханский, родился в 1579 году в Астрахани в семье родителей Климента и Варвары. Скорби и страдания сопровождали его с юных лет до мученической кончины. Мальчику было семь лет, когда в их городе разразилась смута, произведенная сторонниками самозванца Лжедмитрия I. В дом его родителей ворвались казаки, один из которых ударил мальчика камнем по голове, отчего он страдал потом всю жизнь.

Ища спасения своей души, Иосиф поступил в астраханский Свято-Троицкий монастырь. Здесь он подвизался в молитве, посте и трудах сначала в звании простого монаха, а позже — в сане игумена и (с 1630 года) архимандрита. 3 мая 1656 года он был посвящен патриархом Никоном в Архиепископа Астраханского.

Был он достойнейшим архипастырем. О его добродетельной жизни и мудрой рассудительности знали не только в астраханском крае, но и далеко за пределами его. Благочестивый царь Алексей Михайлович питал к нему особенное благоволение и вызывал его в 1663 – 1664 годах в Москву на церковный совет. Привлек он любовью к себе и святейших Патриархов восточных — Александрийского Паисия и Антиохийского Макария, которых он принимал у себя в доме, когда они по царскому зову направлялись в Москву через Астрахань. Патриархам он показался тогда «аки светлейшая звезда, всякое служение человеколюбия и странноприимства являя: в скорбях утешение, в бедствиях помощь, в местах малопроходимых наставление словом и делом; явствуяся доброслужен, рачитель теплый, и во всяких нужных делах творя велие попечение и прилежность». Вот почему патриархи взяли Иосифа с собой в Москву на церковный Собор. Здесь они просили Царя возвести Иосифа в сан митрополита за его великие труды и добродетели, чтобы и прочие архипастыри, смотря на него, подражали ему. Царь охотно согласился на просьбу патриархов. 17 марта 1667 года Иосифа поставили в митрополиты, причем патриархи, в знак своего уважения, подарили ему дорогой архиерейский саккос, вытканный из сученого шелка с золотом, и испросили для святого Патриаршую привелегию — право совершать в Неделю ваий шествие на осляти, что для XVII века было явлением совершенно исключительным.

11 мая 1671 года во время бунта под предводительством Стеньки Разина святитель Иосиф принял мученическую кончину в Астрахани. Это печальное событие было подробно описано очевидцами и свидетелями, священниками Астраханского собора Кириллом и Петром.

После начала бунта святой Иосиф постоянно призывал астраханцев быть верными Царю и Отечеству, но его проповедь была тщетна. 24 июня 1670 года Разин при поддержке астраханских изменников овладел Астраханью. Святой Иосиф, не в силах остановить резню, смог лишь укрыть нескольких мирных людей в своем доме. Святитель знал, что его ждет мученичество: явившийся ему убиенный при взятии Астрахани воевода Прозоровский предсказал это, но все же за те месяцы, пока Астрахань была под властью бунтовщиков, он не переставал обличать их и призывал астраханцев вспомнить свою присягу Царю.

Икона святого Иосифа, написанная в 1958 году протоиереем Павлом Нечаевым после явления ему священномученикаНаконец, в мае 1671 года, когда бунтовщики почувствовали, что слово бесстрашного святителя начинает находить отклик в сердцах астраханцев, они решили расправиться с митрополитом. Они потребовали от Владыки явиться к ним на круг. Святой Иосиф велел звонить в большой колокол, чтобы собралось все духовенство, сам облачился и в сопровождении духовенства вышел к ним в полном облачении с Крестом в руках. Разбойники обвинили его в сношении с казаками, отложившимися от Разина, и московским правительством, что было ложью, насильно его разоблачили, после чего пытали Владыку на костре, а затем сбросили со ската крыши собора. Пытавшийся защитить святого Иосифа казак Мирон был убит на глазах еле живого святителя.

Разбойники не дали святому Иосифу даже помолиться перед смертью, и он умер со словами: “Господи, не помяни им греха сего”. Через час тело священномученика отдали плачущему духовенству города. Священники подняли тело священномученика и, облачив в святительские одежды, положили в приготовленный гроб. Тело его в тот же день, 11 мая, было отпето и погребено внутри собора, в приделе святителей Афанасия и Кирилла Александрийских.

К лику святых священномученик Иосиф был причислен на Поместном Соборе 1917 – 1918 годов, словно образец верности до смерти для сонма будущих новомучеников, в предвидении новых гонений на Церковь. Имя святого Иосифа внесено в церковный календарь, ему составлены служба и акафист. Первое чудо от мощей мученика за верность Царю и Отечеству произошло уже на следующий день после кончины святого, а впоследствии его могила в Астраханском соборе стала обильным источником исцелений.

Тропарь святому священномученику Иосифу, глас 6:

Подвигом добрым подвизався, / жизнь твою страданиями за правду увенчав, / преселился еси в Небесныя обители, / идеже предстоя Престолу Святыя Троицы, / моли, святителю Иосифе, / граду Астрахани и отечеству нашему в мире спастися.

Кондак святому священномученику Иосифу, глас 2:

Яко звезда пресветлая, / возсиял еси, святителю Иосифе, во Астрахани, / идеже родился и воспитался еси / и за верность Богу и властем законным мученическую смерть приял еси. / Мы же, чтуще страдания твоя, зовем ти: / святителю Иосифе, от мятежников убиенный, / моли Христа Бога о душах наших.

Служба святому священномученику Иосифу Астраханскому (ZIP 20,4 кБайт)

При подготовке материала были использованы:

  1. Благонравов Михаил, священник. Архиереи Астраханской епархии за 300 лет ее существования: 1602-1902 гг. Астрахань. 1902.
  2. Саввинский И., протоиерей. Иосиф убиенный, митрополит Астраханский. Краткое сказание о его жизни, мученической кончине и чудесных знамениях по молитвам у его могилы. Астрахань, 1912. Репринтное воспроизведение — 1991.
  3. Жития русских святых. 1000 лет русской святости. Собрала монахиня Таисия. Т. I. Репринтное воспроизведение — М.: изд-во Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 1991.
  4. Жития русских святых. Т. II. Коломна: изд-во Свято-Троицкого Новоголутвина монастыря, 1994.
  5. Иона, архиепископ Астраханский и Енотаевский. С молитвой против смуты. Святитель Иосиф Астраханский в судьбах России. Астраханско-Енотаевская епархия, изд-во “Сатисъ”. Астрахань-СПб. 2002.

{mospagebreak heading= Святой священномученик Иосиф, митрополит Астраханский и Терский память 11 (24) мая&title=Акафист святому священномученику Иосифу Астраханскому}

 

Акафист святому священномученику Иосифу,
первому митрополиту Астраханскому и Терскому

Творение святаго священномученика Митрофана,
архиепископа Астраханскаго и Царевскаго

Кондак 1

Избранный святителю и предивный угодниче Христов, Господа и люди своя всем сердцем возлюбивый, душу свою за овцы своя положивый, за мучители своя Господу моливыйся, священномучениче Иосифе, крепкое града Астрахани ограждение. Похвальная восписуем ти, к раце мощей твоих притекающе, ты же, яко имеяй дерзновение ко Господу, от всяких бед нас свободи зовущих:
Радуйся, священномучениче Иосифе, верный Астраханския земли страже.

Икос 1

Ангелов Творец и Господь во дни великих бед и напастей, обышедших отечество наше, восхотев людем страждущим утешение даровати, яви тя, святителю Иосифе, человеком наставника, от юности и до мученической смерти возлюбившаго божественное учение. Сего ради тебе, на небеси и на земли прославленному, вопием сице:
Радуйся, яко Бога истиннаго Отца нашего из детска познавый;
Радуйся, от юности путь мирскаго жития оставивый.
Радуйся, чистоту сердца твоего до конца сохранивый;
Радуйся, осмилетним от мятежных людей во главу ударенный.
Радуйся, от удара того, даже до смерти, главою своею трясенный;
Радуйся, рассуждения даром почтенный.
Радуйся, образом жития твоего и нам путь к небеси показавый;
Радуйся, всю жизнь свою Господеви предавый.
Радуйся, коемуждо во благо усердно служивый.
Радуйся, священномучениче Иосифе, верный Астраханския земли страже.

Кондак 2

Видя Благопромыслитель Господь души твоея доброту, направи твой помысл ко исканию единаго на потребу. Ты же, сего возжелав, еще от юности навыкл взывати Богу: Аллилуиа.

Икос 2

Разум Божественный имый, всю суету привременныя жизни презрел еси, святителю Иосифе; тем же оставив мир и вся яже в нем, измлада приял еси образ ангельский, всего себе отдав на служение Господу и ближним твоим, даже до смерти. Таковое убо изволение твое восхваляюще, глаголем ти сицевая:
Радуйся, яко путь правый в Царствие Небесное обрел еси;
Радуйся, яко сим путем невозвратно шел еси.
Радуйся, мучение и смерть мужественно приявый;
Радуйся, душу свою положивый за овцы своя.
Радуйся, молитвенниче ко Господу наш непрестанный;
Радуйся, волею своею от беззаконных в жертву принесенный.
Радуйся, града Астрахани и отечества нашего святый покровителю;
Радуйся, от творящих беззаконие и зло уклонивыйся.
Радуйся, путь незлобия спасительнаго взыскавый;
Радуйся, священномучениче Иосифе, верный Астраханския земли страже.

Кондак 3

Силою Божиею укрепляем, священномучениче Иосифе, вся послушания добре проходил еси во обители Троицкия и святительскаго сана достигнув, от беззаконных мучителей свержения со стены града претерпел еси, жизнь свою страданьми за правду увенчав, преселился еси в небесныя обители, идеже предстоя Престолу Святыя Троицы, поеши: Аллилуиа.

Икос 3

Имея помысл чист и душу непорочну, священства благодать достойно восприял еси, святителю Иосифе; темже во игумена обители избран е был и саном архимандрита почтен, ревностно подвизался о спасении Богом врученного тебе словеснаго стада. Сего ради вопием ти:
Радуйся, яко вся послушания иноческая неленостно прошел еси;
Радуйся, яко сим на высоту добродетелей возшел еси.
Радуйся, иночествующих мудрый наставниче;
Радуйся, всех благочестному житию научающий.
Радуйся, отечество земное молитвами своими не оставляющий;
Радуйся, и по смерти твоей всем, с верою к тебе притекающим, благодать источающий.
Радуйся, и святыми мощами твоими с нами пребывающий;
Радуйся, от святых мощей твоих исцеления подавающий.
Радуйся, путь из тьмы греховной к невечернему свету освещающий;
Радуйся, священномучениче Иосифе, верный Астраханския земли страже.

Кондак 4

Бури злословия и людскаго мятежа не убоялся еси, святителю Иосифе, егда укры в доме своем люди беззащитныя, увещая бо беззаконных престати от зла, не проливати крови, но в покаянии обратитися ко Господу, взывая Ему: Аллилуиа.

Икос 4

Слыша и видя премногую твою добродетель, блаженный Никон патриарх святителя тя нарече и паству Астраханскую смотрению твоему вручи. Мы же, о сем веселящеся, глаголем ти сицевая:
Радуйся, вся степени иноческаго звания с честию и славою прошедый;
Радуйся, на престоле святительстем достойно возседый.
Радуйся, страже Церкви Христовы неустрашимый;
Радуйся, делателю винограда Христова неутомимый.
Радуйся, о невежествиих людских печальниче;
Радуйся, благовременне и безвременне паству твою поучавый.
Радуйся, овцы заблудшия ко Христу призвавый;
Радуйся, люди во тьме сидящия светом Христовым озаривый.
Радуйся, сим от погибели их сохранивый;
Радуйся, священномучениче Иосифе, верный Астраханския земли страже.

Кондак 5

Бурями житейскими искушаем, не убоялся еси, святителю, стати противу беззаконных, чашу бо страданий за правду испив, со стены града низвержен был еси и, кровию своею землю обагрив, непрестанно взывал Богу: Аллилуиа.

Икос 5

Видя нестроения во граде Астрахани и скорбию о сем объят, покоя не познал еси, святителю Иосифе, Господь же даде знамение с небеси о мученической кончине твоей, еяже не убоявся, священномученик был еси, и с благочестием к тебе прибегающим помощник в бедах и болезнех явился еси, вопиющим с любовию тебе таковая:
Радуйся, непрестанными молитвами сердце твое освятивый;
Радуйся, очеса твоя к небу всегда, возводивый.
Радуйся, славу небесную паче всего возлюбивый;
Радуйся, во единем Бозе сладость жития полагати всегда вразумляяй.
Радуйся, добрый воине Христов и проповедниче спасения;
Радуйся, сердца наша в единомыслии и любве ко отечеству нашему направляяй.
Радуйся, устами твоими премудрость глаголивый;
Радуйся, светильниче Церкви Христовы, во тьме века сего возсиявый.
Радуйся, люди добродетели всегда научаяй;
Радуйся, священномучениче Иосифе, верный Астраханския земли страже.

Кондак 6

Проповедник смирения и ревнитель благочестия словом и житием твоим был еси, святителю Иосифе, возлюбив бо Христа, не устрашился еси мучений и, хулы прияв за мирныя люди, яже в доме твоем укры, воспел еси Господеви песнь победную: Аллилуиа.

Икос 6

Возсиял еси во стране Астраханстей и Терстей светом Христова учения и ревностию твоею о славе Божией, святителю богоблаженне, ты бо красоту Господню возлюбив, о устроении храмов святых и благочинии церковнем всеусердно прилежал еси. Сего ради вопием ти сице:
Радуйся, славы Христовы ревнителю;
Радуйся, храмов святых строителю.
Радуйся, благочиния церковнаго строгий охранителю;
Радуйся, тобою бо церковь Астраханская благоукрасися.
Радуйся, яко в ней вера Христова утвердися;
Радуйся, града Астрахани славо и украшение.
Радуйся, всем нам защита и ограждение;
Радуйся, Господа и люди своя до конца возлюбивый.
Радуйся, душу за други своя положивый;
Радуйся, священномучениче Иосифе, верный Астраханския земли страже.

Кондак 7

Хотя на путь правый покаянием люди наставити, возстающим на тя дерзновенно глаголал еси: «Престаните убо от зол ваших и милость и прощение обрящите», - они же глуси быша словеси твоему, распыхахуся на тя и Мирона Богобоязненна, глаголюща им о святости сана твоего, умертвиша, ты же, святе Иосифе, все упование на Бога возлагая, воспевал: Аллилуиа.

Икос 7

Новаго тя молитвенника и чудотворца предивна яви Господь стране Российстей и граду Астрахани, святителю Иосифе убиенне. Взем бо меч духовный - слово Божие, беззаконныя от Божественнаго писания увещал еси правый путь покаяния обрести в истинном от грехов отвращении. Сего ради усердно зовем ти:
Радуйся, рабе Господень верный;
Радуйся, угодниче Его нелицемерный.
Радуйся, на камени заповедей Господних утвержденный;
Радуйся, беззаконными на муки огнем вещественным осужденный.
Радуйся, руками беззаконных заушенный;
Радуйся, связанный по рукама и ногама, на огни опаленный.
Радуйся, от злых людей убиенный;
Радуйся, душею на небо восхищенный.
Радуйся, об отечестве нашем печальниче нелицемерный;
Радуйся, священномучениче Иосифе, верный Астраханский земли страже.

Кондак 8

Странно бе видети страже нощней небо отверсто и огнь, на град ниспадающий. Ты же, святе Иосифе, слыша о сем, горько плакася в келии своей глаголя: «Излияся с небеси фиал гнева Божия». Таковаго гнева избави нас, Господи, молитвами священномученика Иосифа, Богу воспевающих: Аллилуиа.

Икос 8

Весь исполнь любве Христовы, душу твою за овцы твоя положити готов был еси, священномучениче, не иский своя, подвигом добрым подвизался еси, блаженне, обидимых защищая, печальных утешая, невинно убиенных благословляя, продерзных и злых с кротостию обличая и вразумляя. Ныне же светло радуешися, идеже правда и мир, и радость о Господе нашем. Сего ради чтим святую память твою и усердно вопием ти:
Радуйся, святителю благосердный, о спасении многих поревновавый;
Радуйся, не своих си, но ближняго искавый.
Радуйся, страже неусыпный, от волков хищных овцы твоя охранявый;
Радуйся, сирых защитниче и обидимых предстателю.
Радуйся, яко и ныне во всяких нуждах скоро нам помогаеши;
Радуйся, заступниче наш неусыпный.
Радуйся, и к раце мощей твоих с верою притекающих милостивно утешаеши;
Радуйся, яко в райских обителех ныне пребываеши.
Радуйся, града Астрахани святый покровителю;
Радуйся, священномучениче Иосифе, верный Астраханския земли страже.

Кондак 9

Вся помыслы к Богу возводил еси, святителю Иосифе, егда огнем бо жегом был еси и на смерть ведомый, очи твоя горе имел еси, моляся, яко первомученик Христов Стефан: «Господи, не помяни им греха сего». Мы же, воспоминающе сия, вопием Богу: Аллилуиа.

Икос 9

Витийство человеческое не может по достоянию восхвалити тя, вечныя славы достойнаго, священномучениче Иосифе; в ризах бо святительских вшел еси в нечестивых соборище и дерзновенно, яко пророк Божий, глаголал еси: «Почто звасте мене? Оставите упорство ваше и злобу!» Они же, яко звери дивии, жаждуще крови твоея, скрежетаху на тя зубы своими, предати смерти хотя. Мы же в похвалу тебе сице глаголем:
Радуйся, священномучениче, яко в тебе вселися сила Христова;
Радуйся, яко и власяница твоя честная, на недужныя полагаемая, дарует им исцеление.
Радуйся, яко и гроб твой святый с верою приходящим явися неоскудной врачебницей;
Радуйся, силою Христовою чудеса содевающий.
Радуйся, милостию Божиею немым уста отверзающий;
Радуйся, в сонии и видении помощь твою являющий.
Радуйся, расслабленным даровавый укрепление;
Радуйся, бесноватых от насилия диавольскаго освобождение.
Радуйся, врачу безмездный, туне врачевание всем подающий;
Радуйся, священномучениче Иосифе, верный Астраханския земли страже.

Кондак 10

Спасение вечное унаследовал еси, святителю Иосифе, яко звезда пресветлая, возсиял еси во граде Астрахани, идеже родился еси, и за верность Богу мученическую смерть приял еси. Мы же, чтуще страдания твоя, зовем ти: «Святителю Иосифе убиенне, моли Христа Бога, да избавит нас вечныя муки, вопиющих Ему: Аллилуиа».

Икос 10

Царя Небеснаго, Господа Иисуса, кротости подражая, добрыми делы зло побеждал еси, богоблаженне Иосифе. Сам бо ризы своя совлекл еси пред беззаконными и, во власянице пред ними представ, на мучения веден был еси. Таковое незлобие твое зряще, сице тебе вопием:
Радуйся, священномучениче, огнем на земли опаленный, пламени вечнаго избавленный;
Радуйся, ум и сердце твое посреде огненнаго мучения ко Господу устремивший.
Радуйся, подобно отроком Вавилонским, во огни палимый, взывал еси: «Боже, благословен еси»;
Радуйся, со онеми отроки и всеми святыми ликовствуеши ныне во Царствии Небеснем.
Радуйся, кроткому Иисусу поревновавый;
Радуйся, Того благодатию незлобие стяжавый.
Радуйся, землю бо кротких наследовавый;
Радуйся, смирения ради Самим Господом возвеличенный.
Радуйся, незлобию и любви нас научающий;
Радуйся, священномучениче Иосифе, верный Астраханския земли страже.

Кондак 11

Пение немолчное совершая у святей раце мощей твоих, святителю Иосифе, покаяния молитвы за безумие отцов наших приносим, слезно глаголя: «Господи, даруй им прощение молитвами священномученика Твоего», да всегда прославляюще милосердие Божие, поют: Аллилуиа.

Икос 11

Свет невещественный видеша люди на месте, идеже от падения со стены града смерть от беззаконных приял еси, святителю Иосифе, просвети убо молитвами твоими и нас, в пучине греха погибающих, да благодарно вопием ти:
Радуйся, веру, надежду и любовь даже до конца сохранивый;
Радуйся, светильниче многосветлый, светом истиннаго богопознания нас озаривый.
Радуйся, луче солнца правды, теплотою Божественныя любве души наша согревающий;
Радуйся, бисере честный, сиянием небесныя славы сердца наша увеселивый.
Радуйся, каменю драгий, страну поволжскую украсивый;
Радуйся, бездну милосердия Божия нам призывающий.
Радуйся, священномучениче, люди земли поволжстей не забывающий;
Радуйся, в молитвах с нами всегда пребывающий.
Радуйся, за Господа распятаго опаленный, изъязвленный и убиенный;
Радуйся, священномучениче Иосифе, верный Астраханския земли страже.

Кондак 12

Благодатию от Бога почтенный болящия исцеляти и демонов прогоняти священномучениче Иосифе, тем же и нас, добродетели лишенных и молитвы не стяжавших, паче же фарисея возносящихся, твоею молитвою исцели, да в сокрушении поживши, купно с тобою Господеви воспоем: Аллилуиа.

Икос 12

Поюще твое богоугодное житие, святителю Иосифе, и на небеси от Бога прославленное, величаем бесчисленныя чудеса и исцеления, у гроба твоего бывшая, и на неусыпныя молитвы твоя уповающе взываем ти сице:
Радуйся, посреде крамолы, волнений и бедствий все земное житие твое проведший;
Радуйся, житие сие благочестне скончавый.
Радуйся, от Царя Небеснаго венец славы приемый;
Радуйся, не оставивый паствы своей во времена напасти.
Радуйся, многая лишения правды ради претерпевый;
Радуйся, сердце твое сосуд благодати соделавый.
Радуйся, по убиении гробом твоим три лета во храме стоявший;
Радуйся, гробом сим покаяние людей принимавший.
Радуйся, града Астрахани и Церкви святей похвало;
Радуйся, священномучениче Иосифе, верный Астраханския земли страже.

Кондак 13

О преславный угодниче Божий, священномучениче Иосифе! Приими сие от любве нашея приносимое тебе благохваление и твоим благоприятным ходатайством избави нас от всяких бед и зол. Умоли Господа Бога оставление прегрешений нам даровати, да сподобимся купно с тобою во веки пети: Аллилуиа.

(Этот кондак читается трижды, затем икос 1 и кондак 1)

Молитва святому священномученику Иосифу

О священная главо, преславный чудотворче, первопастырю святыя Астраханския церкви, святителю отче Иосифе!
К тебе припадаем и молимся мы, смиреннии и грешнии, и яко отца чадолюбиваго просим: всели в сердца наша любовь, еюже к Богу и ближним твоим при жизни земней преисполнен был еси, яко и душу твою положил еси, мученически пострадав.
Научи нас, отче, подражати тебе верно, Бога и ближних наших любити искренне и заповеди Господни совершати непогрешительно, да будем и мы с тобою чада Божия, не по имени токмо, но и самим делом и всем житием нашим.
Призри благоутробно на всякую душу христианскую, милости и помощи от тебе ищущую. Буди всем нам в болезнех целитель, в скорбех утешитель, в печалех избавитель, бедах помощник, в час смертный покровитель, да помощию молитв твоих святых сподобимся и мы грешнии спасение вечное получити и Царство Небесное унаследовати.
Ей, святителю Христов, не посрами упования нашего, еже по Бозе и Пресвятей Богородице на тя крепко возлагаем, но яви нам многомощное заступление, да хвалим, славим и величаем человеколюбие дивнаго во святых Своих Бога, Отца и Сына и Святаго Духа, во веки веков. Аминь.

{mospagebreak title=ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО Слово Святейшего Патриарха Алексия II}

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Слово Святейшего Патриарха Алексия II

 

Всем сердцем пребываю с вами, дорогие астраханцы и все верные чада Русской Православной Церкви, разделяя полноту праздничной радости в наступившем 2002 году. Ибо 400-летний юбилей Астраханского Православия есть праздник всей Русской Церкви, посеявшей на здешнюю почву семена церковности и духовного просвещения, чтобы впоследствии, уже на протяжении четырех столетий, сторицею собирать с нее плоды святости, мужества, милосердия и трудолюбия.

Поистине драгоценной возможностью прикоснуться к этому опыту и наследию является книга «С молитвой против смуты». Она повествует об одном из величайших светильников Русского Православия, собирателе земель русских и молитвеннике за Русь, — митрополите Иосифе, священномученике Астраханском, убиенном разинцами в 1671 г. Книга ярко живописует обстоятельства жизни и личные черты замечательного церковного и общественного деятеля, восхождение его на высоты духовности, к ревностному святительскому служению и мученическому подвигу. Кроме того, она дает обширную историческую перспективу и знакомит нас с размышлениями глубокоуважаемого автора, преосвященного Ионы, правящего архиерея Астраханской епархии, о значении личности митрополита Иосифа для судеб России и для нашего дня.

Желаю читателям многой душевной пользы и призываю на вас Божие благословение.

Святейший Патриарх Московский и всея Руси АЛЕКСИЙ II

{mospagebreak title= - Православие в жизни Астрахани, Астрахань в жизни России}

Православие в жизни Астрахани, Астрахань в жизни России

 

Вступительное слово

Высокопреосвященнейшего Ионы,

архиепископа Астраханского и Енотаевского Уже долгое время меня не оставляет желание: поделиться любовью и удивлением перед многоликой и самобытной, ставшей для меня очень родной Астраханской землей. Этот уголок России, удаленный от центра страны к югу на полторы тысячи километров, куда-то на край Европы и Азии, часто кажется глубокой окраиной, живущей своей жизнью, мало напоминающей характер и устройство жизни остальных областей нашей Родины. Взоры приезжего поражает пестрота местных обычаев и наречий, соединение, казалось бы, несоединимого: унылого однообразия выжженных солнцем просторов с экзотически буйным торжеством жизни в прикаспийской речной дельте; крайней скудости и тягот жизни в засушливых степях и солончаках с полнотой изобилия и разнообразием южных даров рядом с источником влаги. И все-таки Астраханский край — это по-настоящему русская земля, непременная часть нашей огромной державы. Россия без нее не была бы Россией во всей ее полноте и многообразии. Астраханский край, издревле бывший территорией-перекрестком, местом встречи разных народов, культур, религий, давно и таинственным образом связан с Русью, вовлечен в ее историю и настоящее, питается в своих характерных духовных и культурных традициях от корней русской духовности и культуры.

Уже в первые века по Рождеству Христову через Кавказ в эти края пришла проповедь христианства. С VIII в. можно уверенно говорить о существовании здесь целой отдельной епископии [1]. Сюда, с целью поддержать местных христиан в диспутах с иудеями и мусульманами, в середине IX в. из Константинополя прибудут святые ученые братья Кирилл и Мефодий — те, которые даровали письменность и просвещение всем славянским народам. В X в. из Волжского устья в набеги на Русь станут собираться хазарские орды, пока в 968 г. предел их могуществу не положит поход киевского князя Святослава, дочиста разоривший столицу Хазарии город Итиль.

Позднее, в XIII в., на приволжских просторах возникнет другая столица — огромный, растянувшийся на десятки километров вдоль русла Ахтубы город Сарай-Бату, средоточие власти золотоордынских правителей-ханов. В течение нескольких столетий судьбы Руси станут вершиться отсюда. В Сарай-Бату за татарскими ярлыками будет часто приезжать русская знать и церковные иерархи, места эти станут юдолью страданий и христианского подвига благоверных князей и простых русских людей, многими тысячами угнанных в неволю.

Несколько раз ездил в Орду св. князь Александр Невский. Как только с татарской стороны возникала угроза, он отправлялся в Сарай, чтобы спасти Русскую землю от новых нашествий. Сюда, после разорения в 1237 г. Рязани, был приведен плененный князь Олег Красный. Более десяти лет провел он в неволе в Сарае, и все это время татары принуждали его отречься от православной веры. Изумленные мужеством и терпением знатного пленника, они в 1252 г. отпустили его обратно на Русь [2].

В Орде приняли мучения за Христа св. князь Михаил Черниговский и боярин его Феодор. В 1246 г., прибыв в Сарай по повелению хана, князь Михаил со своим верным слугой отказались участвовать в языческом обряде и были преданы казни (память 14 февраля). Тем же подвигом засвидетельствовал свою веру князь Рязанский Роман, восклицая, несмотря на мучения: «Христианин есмь! И святая воистину вера христианская!» (память 19 июля). В Орде долгое время находились св. князь Глеб Белозерский (память 25 мая) и св. князь Феодор Смоленский и Ярославский (память 5 марта). В житии последнего повествуется, что, будучи изгнан со своего княжения ярославцами, князь с 1281 по 1292 г. нашел себе пристанище в Орде. Здесь он женился на дочери хана Менги Тимура, которая перешла в Православие и в крещении приняла имя Анны. В Орде у них родились два сына: Давид и Константин. Родители сумели воспитать их крепкими христианами, и оба они почитаются в Русской Церкви святыми (память тогда же, 5 марта).

Кроме князей, как уже говорилось, в Сарай приезжали многие церковные иерархи. Святитель Феогност, митрополит Киевский, в 1342 г. оклеветанный перед ханом Узбеком, претерпел пытки здесь. Во время визита в Орду святителя Алексия Московского им было совершено известное чудо: исцеление ханской жены Тайдуллы от глазной болезни. После этого святитель Алексий еще не раз приезжал в Сарай, чтобы ходатайствовать за Русь, и татарские ханы всегда принимали московского чудотворца с большим уважением. Чудесами в Орде также прославился святитель Кирилл, архиепископ Ростовский. В 1257 г. он исцелил от тяжелой болезни наследника хана Берке. Глядя на это чудо, другой ордынский царевич, племянник Берке, решился принять христианство. Он тайно покинул Сарай и прибыл в Ростов к владыке Кириллу, от которого татарский царевич принял крещение с именем Петр, а затем стал монахом. Преподобный Петр, царевич Ордынский, прославлен Русской Церковью и причислен к лику святых (память 30 июня).

Татары в Орде постепенно позволили русским пленникам и рабам строить свои храмы. Так была учреждена самостоятельная епархия с центром в Сарае. В 1261 г. для нее в Киеве был поставлен первый епископ Сарайский Митрофан [3]. Помимо Сарай-Бату, православные храмы были построены во многих других татарских селениях, где проживали выходцы из Руси. Епархия просуществовала вплоть до XV в. — времени упадка Золотой Орды, и управляли ею такие известные исторические личности как епископ Феогност (ум. 1290 г.), бывший в свое время столпом Русской Церкви и имевший большой авторитет не только на Руси, но и в Константинополе. Епископ Матфий I (1365-1382) известен в истории тем, что оставил после себя известное «Поучение смиренного Матфия Сарайского». Мученический подвиг совершил здесь же епископ Анфим, преданный казни в конце XIII в. Ногаем, татарским темником.

После раздела Золотой Орды край приходит в упадок: в нем полыхают междуусобицы, его разоряют ногаи и крым-цы. Только с 1556 г., времени вхождения в состав Московского царства, в истории его открывается новый период. Прикаспийские и поволжские земли постепенно осваиваются русскими переселенцами, которые приносят с собою более развитые и устойчивые общественные порядки, характерные обычаи, быт, культуру и духовность.

С первых шагов одной из надежных скреп местной жизни становится вера и Церковь. Недаром игумен Кирилл, церковный деятель XVI в., зачинатель духовных традиций Астрахани, известен в истории под именем «Первостроителя Астраханского». Священники и монахи в буквальном смысле строили Русь. В первых рядах переселенцев они двигались на Восток, ибо без храма, особенно в малообжитых и отдаленных местах, русскую жизнь невозможно было себе представить. Православию вообще свойственно соборное устремление — желание жить единой вселенской семьей, без разделения и подавления одного другим. И потому православная духовность, объединившись с мощным порывом народных низов в новые земли, а также с усилиями Московских царей укрепить на подвластных им рубежах твердый порядок, органично и прочно легла в основание растущего государства, навела мостки мира и взаимопонимания с местными народностями, религиями и культурами. Воля народа, крепкая власть, православная церковность создали вместе Россию, какую мы знаем из прошлого и достижениями которой в большой мере живем до сих пор.

На обширных восточных и южных территориях русские закреплялись не просто как колонисты — с военной или хозяйственной целью. Они по-настоящему обживали и осваивали их, т. е. делали своими, русскими землями, становясь, в свою очередь, плоть от плоти своей малой родины. Когда мы говорим о таких русских культурно-исторических типах, как сибиряк, северянин, уралец, или — донской, терский, яиц-кий, кубанский, приамурский казаки — мы как раз утверждаем, что в каждой из этих областей, когда-то освоенных русскими, сложилась своя уникальная традиция духовности и культуры, свой характерный сплав русского духа и местных условий. Существовал такой сплав, несомненно, и в Астрахани — тип «коренных астраханцев», который и по сей день проглядывает в облике и характерах здешних людей. Нет ни малейших сомнений, что земля эта, поначалу незнакомая и даже чужая для русского сердца, через какое-то время (скорее всего, к концу XVII в.) уже прочно становится русской землей. Русская жизнь здесь приобретает свои специфические черты: возникают новые занятия и ремесла, своеобразный быт, взаимоотношения, межнациональные связи, культура. И если отличия в хозяйственной и бытовой сторонах местной жизни объясняются простой разницей в природных условиях — жарким климатом, степью и изобилием волжских рыбных запасов — то для возникновения здесь общественной и духовной традиций пришлось много трудиться.

Специфика Астрахани первого времени в том, что она, далеко отстоя от традиционных центров русской жизни, вместе с тем, не была чисто арифметической прибавкой к территории России. Она играла принципиальную роль для всего обширного региона поволжских, средне- и южнорусских земель. Это был крайний форпост на юге, который давал всему Московскому царству гарантию безопасности и хозяйственной устойчивости. Астрахань замкнула на себя течение Волги. Так стал возможен контроль над всем огромным протяжением ее русла, от истока до устья умещавшегося с этих пор в пределах одного государства. Город получил статус столицы особого Астраханского царства, а титул Московских царей звучал так: «Великий Государь Московский, Казанский и Астраханский».

Тем не менее, сил и возможностей управлять краем и поддерживать в нем должный порядок у Москвы из-за огромного отдаления не хватало. На далекой и сытой окраине текла вольная, а потому неспокойная жизнь, и всякая неуверенность центральной власти или несогласие в обществе грозили тотчас отозваться в Астрахани самыми сильными и непредсказуемыми последствиями.

Интересно и в высшей степени символично: Волга, великая наша река, сердце Руси, достигает своей полной силы и завершает свой путь именно в этих отдаленных местах. Так и на историческом пути нашем: многое в жизни России — успехи и противоречия, сильные и слабые стороны жизни ее, все подробности ее духовного состояния — заметней всего отзываются и проявляют себя здесь, в Астрахани. Мы видим, как лучшие качества русской души: уживчивость, терпение, доброта, непритязательность, оптимизм, способность оставить в стороне собственные интересы для общего дела — становятся надежным залогом закрепления русских в новом для них, неприветливом крае. Мы можем заметить, как мало-помалу в Астрахани образуется традиция мирного жительства и доброго соседства между народами и религиями, как оживляется земледелие, речной промысел и торговля. Наше внимание, наконец, привлекает появление и укоренение здесь духовной культуры и просвещения, на основе которых только и можно представить согласие и созидательный настрой в обществе. Однако же мы наблюдаем и то, как эта земля в силу своей отдаленности притягивает к себе корыстные взоры воевод и начальных людей, как в ней происходят неправедный суд и расправа. Мы видим, как вольные степные просторы и слабость законных порядков притягивают в эти места охочий до легкой наживы воровской люд; как раз за разом Астрахань хотят сделать столицей отдельного царства — разбойной, разгульной, беспечной Руси.

В этих условиях на особое место для края выдвинулась духовная власть и православная церковность с ее неизменным настроем на совестную самопроверку, труд и взаимопонимание. Со своими вопросами и затруднениями астраханские жители традиционно прибегали к помощи Церкви, как независимого судьи и защитника, в том числе и при несправедливости воевод и начальных людей. Нередко, как мы увидим, астраханскому архиерею и вовсе приходилось брать на себя управление краем и собственным влиянием и авторитетом водворять в нем законный порядок.

Эта уникальная роль астраханского Православия особенно очевидна в периоды смут и конфликтов между народностями края, в частности, в миссии примирения русских с татарами, ногаями и калмыками; в погашении череды бунтов Смутного времени и знаменитого восстания Разина. Здесь влияние Церкви становилось решающим. Игумен Кирилл, архиепископы Пахомий и Феодосии и, конечно же, митрополит Иосиф приложили весь свой пастырский опыт и силу личного примера к приведению Астраханского края в согласие и спокойствие, в покорность закону. Таким образом, в Астрахани уже с первых десятилетий складывалось особое, необычное соотношение государственного и церковного влияний, уникального типа взаимодействие между ними. Церковность в освоении и развитии нашего края сыграла огромную роль, что в конечном итоге было отмечено приданием с 1666 г. Астрахани статуса митрополии с правом быть третьей по чести в Московском царстве, вслед за древним Новгородом и Казанью. И сегодня, в стоящих перед нами проблемах, если мы захотим уяснить, откуда пошла и чем была крепка Астрахань, каким образом ей удалось пройти многочисленные искушения и добиться успехов в развитии, нам необходимо иметь в виду большое участие Церкви в устроении здешней жизни и поддержании общественного равновесия.

Из поколения в поколение эта роль православной церковности реально отражалась в тысячах судеб, которые вместе слагали историю Астрахани. На страницах данной работы мы проследим некоторые из них и узнаем о том уважении, которое завоевал игумен Кирилл между татарами-мусульманами, сумев навсегда примирить этот народ с русскими; о том, как обрел мужество и умер героем воевода Прозоровский; как освободил Москву от поляков и самозванца епископ Астраханский Феодосии; о необычном старце Троицкого монастыря Мисаиле, родом из ливонских немцев, который первым вырастил в Астрахани виноград; о владыке Пахомии, победившем в сражении 50-тысячную орду кочевников; о купце и промышленнике Павле Дубенском, не побоявшемся пройти сотни верст к Астрахани, чтобы предупредить о приближении разбойного войска; о пятидесятнике Фроле Дуре, в одиночку вставшем с саблей в дверях Успенского храма и закрывшем собой женщин, стариков и детей; об удивительном походе на Астрахань князя Милославско-го, в котором врагов, плененных в сражениях, радушно принимали, кормили и отпускали на волю... О тех, кто помог Астрахани — да что Астрахани: целой России! — устоять в потрясениях того тяжкого времени.

Самое удивительное, что всех этих героев объединяет между собой величественная, вставшая как бы над временем и событиями фигура церковного иерарха и мужественного собирателя Руси, митрополита Иосифа, священному-ченика Астраханского. Кажется, что одной человеческой жизни не вместить в себя столько событий: правление Бориса Годунова, Смутное время, начало династии Романовых, церковные реформы XVII в., старообрядческий раскол, расследование «дела Патриарха Никона» и страшный бунт Стеньки Разина. Это целая историческая эпоха, в которую наше Отечество раздвинуло свои рубежи далеко на Восток, собрало под крыло православные народы Украины, Белоруссии и Грузии, преодолело решительный переход от прежней патриархальной Руси к новой и сильной Российской державе.

Необычайно богатое время. Необычайного напряжения труд и ответственность, выпавшие на долю Астраханского владыки Иосифа...

Огромные поволжские территории, от Саратова к понизовьям, в XVII в. относились к ведению Астраханской епархии и стали ареной важнейших событий. Окраинная Астрахань увидела в своих стенах мятежного атамана Заруцкого и самозванную царевну-полячку Марину Мнишек; через Астраханские земли пролег путь Вселенских Патриархов, прибывших на Московский собор 1666 г.; в Нижнем Поволжье, наконец, собралась страшная буря Разинского восстания, которая многие годы терзала многострадальную Русь, пока не выдохлась и не была окончательно побеждена здесь же, в последнем своем Астраханском оплоте. Можно с уверенностью сказать, что в XVII и XVIII вв. именно на Волге и Тереке решался вопрос: быть или не быть единой и крепкой русской церковности и государственности? И, благодарение Богу, традиции духовной жизни и общественного согласия на южных окраинах к этому времени уже были заложены. Нашлись духовно крепкие люди — те, кто был готов устоять и вынести на своих плечах бремя противоречий и озлобления.

С тех пор, повторюсь, Астраханская земля — это земля русская: она получает свою характерную традицию духовности и народной жизни, свое уникальное место в прошлом и настоящем России. Она обильно орошается кровью наших воинов и страдальцев, горячим потом поколений мирных тружеников и созидателей, она вымолена перед Небом молитвой и подвигом православных подвижников. В юбилейный год, к 400-летию основания Астраханской епархии, я, склоняясь перед их памятью и заслугами, приношу и смиренно кладу к их стопам этот свой скромный труд.

Настоящая книга не является в строгом смысле жизнеописанием священномученика Иосифа Астраханского. В ней содержится много общих историко-описательных сведений о том времени, а также замеченные мною событийные и смысловые параллели с другими периодами нашей истории.

Особенно привлекала меня тема значения личности митрополита Иосифа для современности. Ибо ни один из вопросов, которые когда-то решались святителем, не утерял своей остроты и для нашего дня: нравственное неблагополучие общества, споры, непонимание, насилие, местничество, мзда, межнациональные отношения... На примере нашего выдающегося архипастыря мы можем наглядно увидеть пути их практического разрешения. Наконец, мною руководила уверенность в необычайной близости и самой теплой отеческой любви к нам этого угодника Божия. Это чувство не покидает меня во все годы моего служения в Астрахани, и именно им я более всего хотел поделиться с читателем.

Признателен всем, кто помог мне подготовить к печати настоящую книгу. Ее появление стало возможно во многом благодаря историческим изысканиям, которые уже много лет проводятся в Астраханской епархии, — в частности, трудам иеромонаха Иосифа (Марьяна). Неоценимый вклад внесла также работа над литературной частью Андрея Брониславовича Рогозянского, писателя-публициста из Санкт-Петербурга.

В юбилейный 2002 г., когда Русская Церковь празднует 400-летнюю дату со времени основания Астраханской епархии, я призываю на всех читателей Божие благословение и вручаю всех вас небесному покровительству Его святого угодника, Астраханского священномученика Иосифа.

Будем сердечно рады видеть вас в Астрахани участниками Юбилейных торжеств, а также во все дни богомольцами и паломниками на благодатную Астраханскую землю, к ее святыням и историческим памятникам.

Архиепископ Астраханский и Енотаевский ИОНА (Карпухин)

Примечания

  1. Известно, в частности, что общину в Хазарии в середине VIII в. возглавил епископ, известный в истории под именем «затворника Сосфенского», вынужденный вместе с другими христианами бежать из Византии от преследований императора-иконоборца Константина Копронима. Кроме того, в житии грузинского мученика Аво Тбилисского говорится, что он в эти же сроки принял крещение в Хазарии от руки тамошнего священнослужителя. ^
  2. Князь Олег скончался в 1258 г., приняв схиму. В Рязанской епархии причислен к лику местночтимых святых. Память 10 июня — Собор Рязанских святых (все даты приведены по ст. стилю) — прим. авт. ^
  3. Скончался в Киево-Печерской лавре, приняв схиму. В пещерах до нашего времени покоятся его мощи. ^
{mospagebreak title=ЧАСТЬ I. РОЖДЕНИЕ СВЯТОСТИ Накануне Смутного времени}

ЧАСТЬ I. РОЖДЕНИЕ СВЯТОСТИ

Накануне Смутного времени

 

Трудные годы для всей Русской земли. В 1592 г. в городе Угличе при загадочных обстоятельствах погиб царевич Димитрий, единственный наследник династии русских царей. Народная молва не замедлила обвинить в этом зле «шурина царского Годунова Бориску». Тот, дескать, давно метил на московский престол и искал погубить наследника.

Смерть царевича-отрока, как знамение беды, как проклятье, тяжким бременем легла на Русь. Пока еще на престоле оставался Федор Иоаннович — молчальник и постник, рожденный, по признанию современников, более для кельи монашеской, нежели для власти державной — на Руси сохранялся мир. В 1598 г. на Российский престол взошел царь Борис Годунов. Умный и энергичный властитель, он многое делал, чтобы оправдать себя перед людьми, — желал, чтобы с его воцарением Россия пришла к благоденствию. Вопреки этому, на страну одно за другим сыпались бедствия. Страшный шторм разразился в 1592 г. у стен Соловецкого монастыря, чуть не погубив его. Пошли слухи о страшном чудовище рыбе-кит, поселившемся в Белом море, и едва не перевернувшем Соловецкий остров со святою обителью. А в 1596 г. разрушение постигло Печерский монастырь близ Нижнего Новгорода: внезапно осунулась крутая гора и придвинулась к Волге, так что из строений обители ни единого не уцелело. Вести об этом вызывали в народе тревогу. Несчастья, связанные с монастырями, считались особо дурным предзнаменованием.

Череда бедствий не обошла стороной и Астраханский край, крайний южный форпост Руси. Весной 1599 г. в городе случился сильнейший пожар. Огонь охватил Белый город. Все строения в нем были обращены в пепел: дома торговых людей, гостиные дворы русские, бухарские и гилянские со всеми хранившимися в них товарами, государева житница, в которой погиб весь хлебный запас, приготовленный на несколько лет вперед. Выгорела набережная с хранившейся на ней судовой снастью. Взрывом разметало часть юго-восточной кремлевской стены — огонь достал до порохового погреба, где и погиб весь полковой наряд (боевые орудия). От этого пламени занялся пожар внутри самого кремля. В короткое время огнем была объята большая часть деревянных строений: дворы стрелецких и казачьих голов, детей боярских, сотников и иных служилых людей и жильцов. Занялся и воеводский двор. Деревянные палаты полыхали, как спички, и рушились на глазах. Объятые ужасом люди метались по улицам, и никто даже не пытался унять страшное пламя.

Под сводами старого Сретенского собора, перед иконой Владимирской Божией Матери, с причтом и братией Троицкого монастыря служил молебен об избавлении от беды игумен Феодосий. Многие жители собрались здесь. Стояли, держа на руках двухлетнего мальчика Иоанна, будущего святителя астраханского митрополита Иосифа, и молодые супруги из служилых людей, Варвара и Климент. Малыш не понимал еще величины горя вокруг, но зарево отражалось страхом в детских глазах, а суета вокруг и вопли людские усиливали его беспокойство.

Все труднее становилось дышать от дыма и жара. Ужас охватывал людей, которые на коленях молили Божию Матерь защитить и спасти их от неминуемой гибели. Неожиданно пламя утихло. Жена воеводы после рассказала, что рядом со стеной Троицкого монастыря, на месте погребения игумена Кирилла, строителя Астраханского, возникло явление: человек в длинном монашеском одеянии, крестообразно осеняющий пламя. После этого пожар потерял силу и стих. Целы остались Троицкий монастырь и строящийся Успенский собор со всеми людьми, бывшими здесь.

О случившемся чуде вскоре уже знала вся Астрахань. Воевода князь Иван Васильевич Сицкий распорядился поставить на могиле игумена Кирилла часовню, где стали служить панихиды. В великом множестве астраханцы стекались сюда, благодаря преподобного за чудесную помощь.

{mospagebreak title= - Самозванец}

Самозванец

 

А с 1604 г. объявился из Польши некто, выдававший себя за царевича Димитрия, чудесным образом спасшегося от рук наемных убийц. Самозванец этот, беглый инок Григорий Отрепьев, был до того письмоводителем при Патриархе Иове. Уличенный в темных делах, он бежал через заставы в Польшу, где завел дружбу с иезуитами. Некоторые говорили даже, что он тайно принял католичество.

История со спасением царевича Димитрия была наглой выдумкой, тем не менее, общее недоверие и ненависть к Годунову, вероломно захватившему московский престол, оказались сильнее. Народному сердцу очень хотелось верить, что Бог сохранил малолетнего Димитрия, и с возвращением на царство законного престолонаследника на Руси восстановятся мир и согласие.

Тем временем в Польше самозванец, поддержанный шляхетской знатью, которая давно уже зарилась на русские земли, набирал под знамена сброд разного рода — авантюристов, беглых людей, искателей легкой наживы — объявляя поход на Москву. Кампания эта наверняка не имела бы никакого успеха (польские и литовские рати и прежде ходили на Русь, но возвращались с позором разбитыми). Однако теперь в ход было пущено оружие более изощренное, нежели пушки и сабли. Вступив в пределы Московии, Лжедмитрий разослал повсюду лазутчиков, которые сеяли слухи о спасшемся царевиче и об измене бояр. Последнему народ верил с охотой. Каждый мог сам видеть, как бояре наживались на простом люде и какие несправедливости чинили ради своей прихоти. Приняв вид защитника народных прав и именуя себя «народным царем», Лжедмитрий сумел многих привлечь на свою сторону.

Щупальца смуты протянулись широко по Руси. Посланники самозванца добрались даже до Астрахани, где встретили самую благоприятную почву для клеветы. В городе было много гулящего люда, охочего до наживы и грабежа — беглых холопов, разбойников, клейменных за воровство и убийства. На окраине государства этот лихой народ чувствовал себя в безопасности, и даже сам устанавливал для себя порядки, которые называл «разгуляем». Воевода управлял краем только по видимости, оставаясь под постоянной угрозой бунта.

Гонцы один за другим отправлялись в Москву с грамотами, в которых астраханские власти молили царя о помощи. Однако Москва была далеко и сама полыхала пламенем смуты. Астраханским военачальникам и стрельцам ничего не оставалось, как отсиживаться в кремле, оставив город во власти толпы. Никто не отваживался идти и утихомиривать люд. И тогда встал и вышел к народу епископ Феодосий. Его, в 1603 г. прибывшего из Москвы после возведения в архиерейский сан, с невиданным подъемом и ликованием встречали все астраханцы. Воевода, приказные люди, священники с иконами торжественно приветствовали своего владыку. До Феодосия Астрахань оставалась в ведении Казанского митрополита, отныне же было положено начало самостоятельной кафедре. Главная заслуга в таком возвышении Астрахани, несомненно, принадлежала самому Феодосию. Будучи игуменом Троицкого монастыря, он отдал много сил строительству новых храмов и монастырей, воспитанию паствы, проповеди христианских обычаев и нравов. У горожан святитель завоевал огромную любовь и авторитет. Вот и теперь, перед лицом смуты, влияние его слова оказалось сильнее, чем власть воеводы. Встав посреди толпы, владыка без колебаний и страха объявил новоявленного царевича Димитрия самозванцем и напомнил, что грамотой Патриарха Иова тот предан анафеме.

Владыка знал, о чем говорил. Прежде прибытия в Астрахань ему довелось быть настоятелем Толгского монастыря и в 1591 г. принимать участие в погребении Димитрия. При этом будущий Астраханский епископ собственными глазами мог видеть мертвое тело царевича.

Решительное слово владыки подействовало, и беспорядки утихли. Однако зачинщики искали нового удобного случая для возмущения. И вскоре такой случай представился: из Москвы пришла весть о кончине царя Бориса. Услышав об этом, Астрахань вновь всколыхнулась. Послышались призывы «постоять за истинного Димитрия»; над Астраханью поплыл тревожный набат. Мятежники схватили воеводу Сабурова, разграбили приказную избу и архиерейский дом, а самого владыку Феодосия с бесчестием отвели в Троицкий монастырь и посадили под стражу. Посягнуть на жизнь архипастыря мятежники не решились, однако же люди его подверглись жестокой расправе. Многих похватали, побросав вниз с раската, — верха высокой дозорной башни в кремле. Казнены были также несколько священников Успенского собора, попытавшихся заступиться за Феодосия. Толпа растерзала соборного протопопа Фому и иерея Кондрата, а протодьякон Никифор подвергся еще более страшной участи — его живьем сожгли на костре.

{mospagebreak title= - Жертва безвинного}

Жертва безвинного

 

Обезумевшая толпа ворвалась в дом Климента, который служил при владыке и пользовался его особым расположением. На счастье, ни самого Климента, ни супруги Варвары в этот час в доме не оказалось. В избе находился только малолетний сын Иоанн. В ярости один из казаков ударил мальчика камнем по голове. Увечье оказалось настолько серьезным, что, придя домой, родители нашли дитя почти при смерти.

Несколько дней прошло в борьбе за маленького Иоанна. В одну из ночей, во время молитвы, Господь внушил им искать исцеления у владыки Феодосия. Подкупив стражу, Климент и Варвара тайно проникли в келью святителя. Припав к ногам старца, они со слезами просили помочь сыну выжить.

Владыка долго молчал и молился, а после сказал, что Иоанн будет жить, если только родители решат посвятить его Богу — отведут в монастырь. Те с радостью согласились, только бы сын оказался спасен. Сами они прочили Иоанна в службу, мечтали женить его и дождаться появления внуков, но если Всевышний желает видеть Иоанна на иноческом пути — да будет на то святая воля Его. Перед иконами родители поклялись определить сына в иноки, и святитель Феодосий засвидетельствовал пред Богом эту их клятву.

Находясь под стражей, из окон своей кельи архипастырь с болью взирал на творящееся вокруг беззаконие. За себя ему не было страшно: он, старец, изможденный годами, давно привык к мыслям о смерти и готов был в любую минуту принять ее. Но что станется с паствой? Неужели все отрекутся от веры и впадут в произвол и насилие? Неужели закатится солнце над Русской землей — последней, кто хранит Православие во вселенной — как закатилось оно некогда над славным Царьградом?

Утром на следующий день епископу Феодосию предстояло расстаться с Астраханью. Мятежники долго решали, как быть им с опасным узником. Лишить Феодосия жизни никто не решался, так как многие из астраханцев могли бы восстать против этого. И все-таки оставлять его на свободе было опасно: того и гляди, народ потребует отпустить старца, и посреди соборной площади вновь зазвучит его твердое, обличительное слово. Подумав, решили отправить его подальше от Астрахани — в Москву, «на суд царский».

Когда стража вела его к пристани, огромное множество астраханцев собралось, надеясь увидеть, как отплывает владыка. Одни злорадствовали, другие не могли сдержать слез. Стояли здесь и родители отрока Иоанна. Имея на руках изувеченного ребенка, они ожидали, пока владыка заметит их и даст последнее благословение. Наконец, архиерей, пробираясь через толпу, поравнялся с ними. Никто не препятствовал матери и отцу подойти к Феодосию ближе. Стража отвела глаза, видя, как владыка напоследок благословляет умирающего мальчика…

Отрок этот давно привлекал внимание астраханского архипастыря. Что-то подсказывало владыке, что Иоанн — не совсем обычный ребенок, и Бог совершает над ним какой-то особенный Промысл. То ли в шутку, то ли всерьез, Феодосий однажды сказал, что Иоанн вырастет и станет архиереем. Смысл этого предсказания открылся для мальчика вскоре, когда Феодосий приехал епископом в Астрахань. Вместе с родителями шестилетний отрок стоял на пристани, встречая владыку, а после с толпой оказался в новопостроенном Успенском соборе, где Феодосий служил первую свою службу в епископском сане.

Казалось, вся Астрахань собралась тогда в кремль. С интересом смотрели люди на своего архиерея. В богатом архиерейском облачении, с драгоценным посохом в руках, подарком самого царя Бориса, владыка притягивал к себе восхищенные взоры. Многие никогда не видели архиерея, и епископ считался важной персоной, стоящей где-то рядом с царем или Патриархом.

Детей, по обычаю, пропустили вперед, совсем близко к владыке. Иоанн стоял, задрав голову, вне себя от радости и удивления. Лицо и облачения владыки напоминали ему иконописные образы, перед которыми мальчик благоговейно молился. Восхищением наполнялось сердце ребенка, и очень хотелось ему стать похожим на этого человека с неземным ликом, одетого в великолепные, сияющие одежды…

Когда мальчику исполнилось семь лет, родители стали заботиться о научении его грамоте. При Троицком монастыре монахи занимались с детьми священников и служилых людей, и так как Климент состоял на службе у архиерея, Иоанна без труда взяли в науку. Книжной грамоте в те времена обучали по Часослову с Псалтырью. Учеников держали в строгости и поблажек никому не давали. За леность сажали в темную келью без окон, заставляли бить земные поклоны. Владыка время от времени приходил в школу, беседуя с учениками. Обычно имевший величавый и строгий вид, он рядом с детьми как-то разом смягчался и становился ласков и прост. Гладил по голове Иоанна, давая ему наставления. Спрашивал выученные наизусть псалмы и молитвы и, если мальчик исправно отвечал на вопросы, одаривал его какой-нибудь сладостью.

И вот владыку увозили в Москву. Не суждено ему было при жизни вернуться к своей возлюбленной пастве, увидеть ставшую для него родной астраханскую землю… Посреди толпы, недавно встречавшей его с восторгом, а теперь гнавшей и насмехавшейся, в последний раз скрестились пути Феодосия и Иоанна, будущего преемника его на Астраханской кафедре. Здесь, посреди шумной толпы, убеленный сединами архипастырь словно бы завещал отроку стать продолжателем его дел, стоять мужественно за Государя и Православие вопреки всем наветам и смутам.

{mospagebreak title= - Великий пример}

Великий пример

 

Имя и роль в истории святителя Феодосия известны немногим, но именно этот подвижник вместе с Казанским митрополитом Ермогеном, впоследствии Патриархом всея Руси и священномучеником, принял на себя тяжесть борьбы с первым Лжедмитрием и польским нашествием.

Закованным в цепи доставили его к самозванцу в Москву. Отрепьев, не долго думая, велел звать к себе обличителя — надеялся, что самоуверенный вид его и блеск двора сделают свое дело, и непокорный архиерей падет перед ним на колени, как пали уже многие именитые.

Шумели в палатах бояре и архиереи. Рябило в глазах от множества драгоценностей на царском престоле и облачении самозванца. Среди присутствующих особо выделялась спесью и роскошью наряженная в богатые камзолы и венгерки со страусовыми перьями польская шляхта. Что же до астраханского святителя, он вошел в это сборище в той же бедной монашеской ряске, в которую был одет на пути. Поясно поклонился сначала архиереям, после боярам, но те отвели взгляд и стыдливо притихли. Тогда Феодосий обернулся к трону. Встал прямо, без страха глядя в лицо самозванцу.

Некоторое время противники мерили друг друга глазами, затем в наступившей тишине послышалось слово царя, обращенное к Феодосию:

— Астраханские все смуты от тебя, и людей ты смущаешь, называя меня не истинным царем. Кто же я тогда на самом деле?

Святитель спокойно ответил:

— Знаю, что ты называешь себя царем, но настоящее твое имя только Бог знает, — и, чуть замедлив, обвел взглядом бояр и архиереев, чтобы устыдились они предательства Русской земли.

— Прирожденный царевич Дмитрий Иоаннович убит в Угличе, — продолжал владыка, — и мощи его там поныне лежат.

Все оцепенели, ожидая царского гнева. Самозванец тоже не ждал от Феодосия такой смелости и, опершись на рукоять трона, приподнялся, замедлив. Казалось, что в эти секунды между противниками происходит невидимая борьба. Вот-вот из уст царских вырвется приговор к смерти! Но неожиданно Отрепьев отступил. Он приказал всем собравшимся разойтись, а владыку Феодосия отправил на подворье Казанского митрополита Ермогена. Здесь он оставался под стражей, и только имел свободу приходить в храм и участвовать в богослужениях.

Не сумев с ходу справиться с Феодосием, Лжедмитрий решил действовать хитростью: задобрить, привлечь к себе астраханского архиерея. Он пожаловал его титулом архиепископа и даже включил в Совет Его Цесарской милости, составленный из духовных и светских особ на манер польской Рады для управления государством. То и дело он присылал к непокорному Феодосию своих приближенных с подарками, и те говорили ему:

— Вся Россия признала его. Вот и мать, инокиня Марфа, при всех величает его своим сыном! Только ты один упрямый остался.

Но владыка не слушал уговоров и лести.

— Не один, — твердо отвечал он, — Патриарх Иов, сосланный вами в Старицкий монастырь, тоже не признал его за царя.

В сентябре 1605 г. самозванец объявил, что желает взять в жены католичку Марину Мнишек. Для этого по русским обычаям царица должна была перейти в Православие. Однако поляки, и в частности, иезуиты, тайные советчики самозванца, чувствовали себя на Руси хозяевами и решили обвенчать самозванца против всех правил на католичке.

Хитрый грек Игнатий, избранный при самозванце на место Патриарха Иова, предложил представить дело таким образом, будто помазание Марины на царство и является тем самым миропомазанием, что требуется при переходе из католичества в Православие. Обман был налицо, и многие были возмущены этим, но, несмотря ни на что, самозванец настаивал на своем. Он выслал из Москвы митрополита Ермогена вместе с епископом Иосифом Коломенским, главных своих противников. Владыка Феодосий остался в столице один, и исход дела зависел от его мудрости.

В очередной раз Отрепьев стал предлагать ему идти на мировую, приглашая участвовать в церемонии венчания на царство. Точно в насмешку владыке полагалось поднести царский венец католичке Марине Мнишек. Астраханский владыка наотрез отказался от этого предложения. Тогда Лжедмитрий объявил Феодосия сумасшедшим. Стеречь непокорного архиерея стали усердней, и никого к нему не пускали. Но, несмотря на запрет, за советом и благословением к владыке тайно шли люди.

В августе 1605 г. боярин Василий Шуйский составил заговор против Лжедмитрия. Он был одним из немногих, кто доподлинно знал о смерти царевича Димитрия, ибо царь Федор отправлял его в Углич для расследования причин смерти отрока. На беду заговор Шуйского оказался раскрыт, и тот чуть было не поплатился жизнью. Голова боярина уже лежала на плахе, когда самозванец решил сохранить ему жизнь.

После неудачи боярского выступления надежда оставалась лишь на народные силы. Однако простые люди не хотели замечать неправды, а искренне принимали Лжедмитрия за «истинного царя». Не верилось русскому сердцу, что история со спасшимся Дмитрием — это только фальшивка, и что при помощи ее престолом завладел лицемер и отступник. Чтобы открыть людям глаза на обман, владыка Феодосий стал потихоньку исчезать с подворья и ходить по московским улицам, ярмаркам, площадям в облике странника или Христа ради юродивого. Становясь рядом с людьми, он сперва слушал внимательно, что говорят, а после понемногу вступал в разговор. И необычными были речи этого «нищего». По ним выходило, что Дмитрий — не истинный царь, а антихрист, и что поляки послали его в Москву обращать русский народ в латинство. Одни после сих слов задумывались, другие возмущались и даже грозились было побить дерзкого оборванца. Однако странники и Христа ради юродивые издревле почитались народом за Божьих людей. В словах их, по большей части странных и обличительных, видели проявление воли Господней. По этой причине обидеть юродивого считалось особым грехом, за который Бог обязательно покарает.

Какими путями святителю удавалось исчезать из-под стражи, оставалось неясно. Вдруг кто-то придет и расскажет, что видел Феодосия на улицах посреди горожан проповедующим. Стража пойдет и отопрет келью, однако найдет владыку внутри, молящимся на коленях перед иконой Богородицы. Слухи о необычном насельнике Казанского подворья скоро распространились среди москвичей, и за святителем Феодосием укрепилась слава пророка и чудотворца. Когда самозванец объявил его умалишенным, это еще более убедило народ, что Сам Бог открывает астраханскому архиерею всю правду.

А Лжедмитрий, чем дальше, тем больше терял рассудок. Ему сообщали о заговорах, а он пировал и кутил со своей свитой. Наконец, 17 мая 1606 г. буря всколыхнула Москву. Зазвучал набат. Самозванец метался в палатах, как загнанный зверь. Толпа схватила его и убила, а мертвое тело, как еретика, сожгла, выстрелив пепел из пушки на запад — откуда пришел.

По указу новоизбранного царя Василия Шуйского, Феодосий с митрополитом Ростовским Филаретом отправились в Углич, чтобы извлечь из земли и перенести крестным ходом в столицу мощи истинного царевича Димитрия. Так святитель вторично увидел убиенного царевича и приложился к его ручке. Мощи царевича оказались почти полностью целы, лишь небольшая часть их истлела. Сразу же по открытии начались исцеления. В первый день исцелилось 13 человек, а на другой — 12. Торжественным ходом мощи на руках понесли в Москву. 3 июня 1606 г. столица с большим торжеством встречала их, и здесь также произошло множество исцелений.

Святителя Феодосия за его стойкость отметили титулом архиепископа, а на церковном соборе, избравшем Патриархом митрополита Казанского Ермогена, расширили рубежи Астраханской епархии. К Астрахани отныне были присоединены обширные земли по Волге, начиная с Саратова. Впрочем, край этот тогда был совершенно пустынным. Помимо Саратова, Царицына, Астрахани и Терского городка, на всем этом огромном пространстве других русских селений не существовало.

Царь Василий Шуйский и новоизбранный Патриарх Ермоген предложили святителю Феодосию занять более важную и почетную Казанскую митрополичью кафедру. Тот вежливо уклонился. Будучи верен своей астраханской пастве, он просил оставить его на прежнем месте. Тем более что в Волжских низовьях уже занималась новая смута. К осени 1606 г. пошли слухи, что царь Дмитрий Иоаннович все-таки жив и где-то скрывается. На юге становилось все неспокойней, и архиепископ Феодосий просил Государя и Патриарха побыстрей отпустить его в Астрахань.

Со всякими почестями его собирали в дорогу. А Феодосий прощался с Москвой, будучи уже сильно болен. С трудом он добрался до Саратова, а после — в Царицын. Двигаться дальше не было сил. Из Астрахани доходили тревожные вести. Государевых слуг казаки и гулящие люди побросали с раската. Среди них оказались и люди владыки. Настоящий погром учинили смутьяны в Троицком монастыре.

Владыка Феодосий, несмотря на болезнь, день и ночь проводил в молитве о пастве и о возвращении мира на астраханскую землю. Когда на усмирение бунта подошли войска Шереметева, владыка порывался идти вместе с ними на Астрахань, однако болезнь приковала его к одру. Святитель понял, что приближается его смертный час.

— Приспело теперь мое время, — говорил он окружавшим его и утешал, — не плачьте, братия моя, отхожу ко Богу моему и Богу вашему!

Скончался святитель Феодосий 18 декабря 1607 г. Последнее его завещание — переправить останки на погребение в Астрахань — до поры не могло быть исполнено. Многие годы прошли, прежде чем Астрахань вернулась под руку Москвы. Тело архиерея поставили непогребенным в единственной царицынской церкви. Там оно находилось до самой весны 1608 г., когда в город вошел Шереметев, возвращавшийся с войском из-под Астрахани. Он не сумел еще одолеть крепости, когда к нему дошла царская грамота. В ней сообщалось, что верховые города охвачены смутой, и повелева-лось идти вызволять их от самозванца. Дойдя до Царицына, Шереметев забрал с собой мощи святителя Феодосия. Это спасло их от поругания, ибо в скором времени бунтовщики взяли Царицын и дотла разорили его. Шереметев тем временем донес гроб с телом святителя до Казани, где предал погребению в Спасо-Преображенском монастыре.

Астраханская земля еще долго содрогалась от бунтов и возмущений. Лишь 13 мая 1614 г. город вновь присягнул на верность Государю Михаилу Феодоровичу Романову. Вскоре святитель Феодосий напомнил о своем последнем желании — быть похороненным в Астрахани. В тонком сне он явился двум астраханкам: расслабленной женщине и девице, которая была слепа от рождения. Владыка повелел им идти к начальникам города, архиепископу и всему церковному собору и сообщить его повеление перенести гроб из Казани на родной престол в Астрахань. Проснувшись, расслабленная женщина сама встала с постели, на которой лежала уже много лет, и поспешила в кремль, в архиерейские палаты к владыке Онуфрию. Сюда же пришла и девица, также увидевшая во сне святителя Феодосия и чудесно прозревшая.

Пришедших допустили к архиепископу. Упав в ноги, они со слезами рассказали ему каждая о себе и о чудесном видении святителя Феодосия. Владыка распорядился собрать свидетелей из числа соседей и родственников. Те оказались немало изумлены и при всех засвидетельствовали, что обе пришедшие горожанки еще вчера вечером страдали неизлечимым недугом. Тогда преосвященный Онуфрий велел бить в колокола, созывая народ на соборную площадь. Был составлен «явленный список» — грамота к царю Михаилу Феодоровичу, в которой сообщалось о случившихся в Астрахани чудесах и высказывалась покорная просьба отпустить честные мощи святителя Феодосия в Астрахань из Казани.

Царь был глубоко тронут описанными чудесами и той любовью, которую возымели астраханцы к своему архипастырю. Указом своим он повелел митрополиту Казанскому Матфею, чтобы тот «иже во святых отца нашего Феодосия архиепископа Астраханского нового чудотворца мощи, покоящиеся в Спасо-Преображенском монастыре, открыл, осмотрел и пустил на его престол в Астрахань».

При открытии мощей нашли, что от тела его лишь «в двух местах земля часть взяла, а ризы его нетленны и тело его все светло», как будто он живой лежит во гробе. Торжественным крестным ходом со всем духовенством Казани, при огромном стечении люда и с колокольным звоном честные мощи вынесли к пристани, где их уже поджидало особое судно. При этом произошло несколько исцелений, так что народ ликовал и называл первосвятителя Астраханского новым чудотворцем.

Величаво несся по волнам Волги корабль с гробом архиепископа Феодосия. Изгнанный некогда с астраханской земли, по кончине своей святитель снова вступал в родные пределы. Прежде гонимый, он опять стал горячо почитаемым. По прибытии судна в Астрахань архиепископ Онуфрий с воеводой, начальными людьми и множеством люда вышел крестным ходом из Успенского кафедрального храма навстречу. Когда останки вынесли с корабля, владыка Онуфрий встал на колени, прося от лица паствы прощения у своего предшественника за многие скорби, которые ему довелось претерпеть. И весь народ также стоял на коленях, каялся и просил прощения.

С великими почестями гроб внесли крестным ходом в кремлевские стены и поставили в Успенском соборе, отстроенном самим Феодосием, открыв мощи для поклонения. Все прикладывались, удивляясь чудесному нетлению тела. Многие, еще помнившие своего владыку, плакали, видя его в гробу, как живого. Множество чудес случилось тогда, и жители города от всей души радовались, что Бог — с ними и не отнял за грехи благодати и милости от Астраханского края.

{mospagebreak title= - Край великих страданий и край русской славы}

Край великих страданий и край русской славы

 

Астрахань в прошлом — это один из татарских улусов, осколков знаменитой Золотой Орды. Удаленная от Москвы почти на полторы тысячи верст, она была покорена русской армией в 1556 г., за сорок лет до появления на свет Иоанна, будущего митрополита Иосифа. Срок небольшой для укоренения здесь русских обычаев, тем более, что сам город тогда являлся, по существу, единственным укрепленным пунктом на Волге, начиная от самой Казани.

Для русских это был дикий, неприветливый край, в котором их поджидало недоброжелательство, а то и прямая угроза со стороны местных народов. В Астрахани, перенесенной со старого места на правом берегу Волги на левый, на неприступный бугор Шабан или Заячий, первым разместился сильный гарнизон из стрельцов. Задача его состояла в защите города от нападений кочевников. Тем временем Москва пыталась наладить связь с ними и привлечь на свою сторону, давая различные льготы и не препятствуя совершать все обряды ислама.

Опасность потерять Нижнюю Волгу была для Москвы еще велика. Крымские ханы и стоявшая за ними Оттоманская империя не оставляли планов возвратить Астрахань под свою власть. Русские переселенцы неохотно ехали в новые земли, исполненные разного рода опасностей. Еще сложнее было представить в этих неприветливых для русской души краях полноценную духовную миссию и церковную жизнь.

С укреплением и расширением Московского царства значение Астрахани постепенно росло. Крепость запирала собой Волгу в ее устье, служа важным военным пунктом и обеспечивая торговлю с Индией, Средней Азией и Закавказьем. Кремль в Астрахани, по повелению царя Федора Иоанновича, строился по образцу Московского и входил в число сильнейших крепостей средневековой России. Сам царь прислал в Астрахань план для его строительства. И по подобию Москвы, средоточием всего кремлевского комплекса стал собор в честь Успения Божией Матери.

Русская Церковь почла необходимым вручить Астрахань под особое покровительство Пресвятой Богородицы. В документах XVII в. город официально именуется «уделом Пречистой Владычицы», также по сходству с Москвой, своей старшей сестрой. Важность укоренения Православия в полуденном крае, перенесения сюда лучших духовных традиций Руси хорошо сознавалась. У Карамзина в 9-м томе «Истории Государства Российского» под годом 1578-м читаем, что на вопрос послов крымского хана Магмет-Гирея об Астрахани в Москве отвечали: «Оружие и вера навеки утвердили Астрахань за Россиею; и там уже воздвигнуты храмы Бога христианского, основаны монастыри, живут коренные христиане». Во всех новых землях, куда постепенно распространялось влияние Московского царства — в поволжских, поморских, зырянских, сибирских краях, прежде перемен в своем государственном, культурном и хозяйственном строе, отсталые, полудикие племена принимали от русских миссионеров веру Христову и отходили от слепых и жестоких языческих нравов.

В Астрахани положение православной миссии было особое. Церковная проповедь зазвучала здесь только через 12 лет после присоединения к Москве. Зато возглавил ее такой великий светильник, как игумен Кирилл — «муж почтенный, начитанный, умный, с сильной волей и твердым духом». В 1568 г. по повелению государя Иоанна Грозного он прибыл в Астрахань, а с ним прислан был от царя образ Владимирской Божией Матери, точный список с хранившейся в Успенском соборе Московского кремля чудотворной иконы.

Главной задачей игумена Кирилла, как повествуется в летописи, было «учить местное население добру и в крещену веру, загонять как разум достанет». И воистину, у мудрого игумена — «достало разума», как расположить к себе местное иноверческое население. Нам неизвестно, много ли татар и ногаев привел Кирилл к православной вере, но мы точно знаем о необыкновенном почтении, какое оказывали и оказывают ему мусульмане-татары. Они нарекли его «Кара-Дауд», в честь библейского пророка Давида (Дауда). Слова его проповеди произвели тогда в Астрахани чудесную перемену: с тех пор по молитвам преподобного Кирилла местное русское и татарское население не испытывает друг к другу вражды.

В последующие времена Господь также не оставлял южный край, посылая ему Своих добрых делателей — первосвятителя Феодосия и великого подвижника и продолжателя его дела митрополита Иосифа. В памяти Церкви они встанут рядом: первый астраханский святитель и его духовное чадо. Феодосий — как основатель епархии, победитель Лжедмитрия и поляков; Иосиф — как продолжатель трудов своего предшественника по собиранию края и упрочения в нем духовных традиций, как обличитель еще более страшного зла, которое принес с собой на приволжские земли Степан Разин со своими «разбойничками».

{mospagebreak title= - Снова на волосок от смерти}

Снова на волосок от смерти

 

А началось восхождение к святости великого светильника Астраханского края митрополита Иосифа в ту исполненную скорбей весну 1605 года, когда он, будучи еще малым ребенком, принял увечье от восставших казаков.

Вскоре после того, как владыка Феодосий на пристани дал Иоанну свое благословение, отрок почувствовал себя лучше и мало-помалу стал поправляться от удара в голову камнем. Тем не менее, след от увечья остался. Время от времени начинались приступы нервной болезни, при которых голова Иоанна тряслась. Из-за этого сверстники часто смеялись над мальчиком, и тот стал уединяться от всех. По-прежнему он учился грамоте в монастыре, но теперь иноческая жизнь более и более привлекала его. В иноках Иоанн стал замечать ревность к молитве и подвигам — ту, потаенную сторону жизни обители, на которую он прежде не обращал внимания. Теперь ему открывалось, как усердно постятся и молятся некоторые монахи. Иногда, оставаясь на ночлег в пустой келий, слышал он, как за стенкой до утра бьют поклоны и тихо повторяют молитвы.

Здесь, в стенах обители, никто не смеялся и не укорял Иоанна его немощью. Напротив, всякий почитал долгом оказать милосердие больным и калекам, собиравшимся к монастырю. Иноки ухаживали за несчастными, и эти уроки любви и заботы о ближнем глубоко вошли в юное сердце. В монастыре много читали. По обычаю во время трапезы прочитывались очередные Четьи-Минеи. Будущий святитель в эти минуты любил, забравшись куда-нибудь в уголок, с увлечением слушать повествования о жизни и чудесах святых. Его поражало бесстрашие мучеников, которых предавали на страшные пытки, и они оставались верны своему исповеданию. Он воодушевлялся жизнью пустынных отцов, которые умели, молясь, не спать ночи, не вкушать пищи подряд много дней.

Слушая жития, он хотел тоже идти путем святости и по возможности более походить на угодников Божиих.

В мальчике вдруг открылась сильная тяга к духовному, стремление посвятить свою жизнь Богу. Его все сильнее привлекали к себе монастырские стены, своды тесных монашеских келий. Родители Иоанна замечали происходящие перемены: Господь Сам направлял и воспитывал мальчика. Не думали Климент с Варварой, что расставаться придется так скоро, и втайне лелеяли мечту хотя бы на несколько лет отсрочить еще поступление сына в обитель.

Но Бог судил по-другому. В 1607 г., после свержения самозванца, воеводой в Астрахань оказался назначен князь Иван Дмитриевич Хворостинин. При Отрепьеве он был в большой милости и свой перевод на дальний юг воспринял как ссылку. Очутившись в Астрахани, далеко от строгого Государева ока, он и из назначения попытался извлечь выгоду. Когда по Руси опять поползли слухи о новом Лжедмитрии, Хворостинин воспользовался ими и самолично поднял мятеж в городе.

Посадские во главе с дьяком Афанасием Карповым, вторым в Астрахани человеком, твердо встали за законного царя Василия. И все-таки Хворостинину удалось привлечь на свою сторону казаков и гулящий народ. Карпов со своими людьми оказались захвачены и перебиты. Страшная участь постигла их. Казаки схватили и по приказу воеводы повели их на верх печально известной башни-раската.

Собравшаяся толпа возбужденно галдела у подножия башни, ожидая кровавой расправы. Когда на раскат заводили очередного приговоренного, палачи сверху кричали; «Пех?» Это означало вопрос всем собравшимся: что делать с осужденным, бросать или пощадить? Если в ответ слышалось «не пех», то человека миловали и отпускали, а если «пех» или «перепех» — толкали вниз. Никто из обреченных в этот день не получил пощады. Толпа неистово вопила: «Пех, пех, перепех!»

Вся эта трагедия происходила на глазах Иоанна. Десять лет исполнилось мальчику, но в память его прочно вошли подробности того страшного дня: кремлевская площадь, раскат и кричащая, одурманенная злобой толпа под ним. Запомнил он и воеводу Хворостинина на коне в окружении подручных. Как ястреб, тот скользил взглядом по всем, выискивая очередную жертву.

Неожиданно его взгляд остановился на отроке. Хворостинин указал на него своим есаулам, и те вырвали Иоанна из рук матери.

— Эй, калека, твой отец, говорят, поехал встречать Феодосия? — ухмыляясь, спросил воевода. — Думает, чернец поможет ему от меня избавиться!

Казаки вокруг засмеялись.

— Жаль, нет его на раскате, — хитро прищурился воевода. — Тогда, может, тебя вместо него скинуть?

Рядом рвалась и в голос кричала обезумевшая от ужаса мать, во всю глотку гоготали хмельные казаки… Мальчик словно не слышал угрозы. Только глаза воеводы — холодные, злобные, пронизывающие душу насквозь — видел он, отвечая на этот взгляд своим твердым взглядом. И Хворостинин внезапно остыл, приказав казакам отпустить отрока. Так мать поняла, что откладывать больше нельзя — пришло время для ее Иоанна становиться на путь иночества, выполняя волю Господню, возвещенную ранее устами святителя Феодосия.

Отец мальчика Климент, действительно, выехал в это время навстречу владыке Феодосию, но в Царицыне застал его уже при смерти. Вернуться к семье возможности не было. Осадивший осенью 1606 г. Астрахань воевода Шереметев натолкнулся на яростное сопротивление мятежников. Бывший воевода собрал под свои знамена полчища воровских казаков и прочего гулящего люда, дав полную волю их удальству и жестокости.

Хитрый и изворотливый Хворостинин умело лавировал меж атаманами воровских шаек. Он умел убедить служить себе этот сброд. Где лаской, а где и крепким словом, подчинял своей воле. Пока бояре и поляки Русь между собой делят, он, Хворостинин, тихонько возьмет под себя все Поволжье, аж до самой Казани, прикрываясь именем «слуги законного царя Дмитрия». А там и до Москвы недалеко! Ну, а коль не в Москве, так и в Астрахани не хуже — тоже свое царство можно устроить. Одна помеха: воевода Шереметев, как клещ, прицепился!

Шереметеву, впрочем, приходилось несладко. Лишь только он успел встать на Болдинском острове, ему тотчас пришлось выдержать сильный приступ бунтовщиков. С яростью подступили воровские казаки под стан воеводы и штурмовали его, так что трудно было понять, где осажденный, а где осаждавший. С великим трудом отбился от них Шереметев и не чаял уже живу быти — так отчаянно дрались хворостининские казаки.

Не имея возможности переправить боевые орудия к стенам Астрахани и укрепиться там из-за угрозы от Болдинской степи, князь Шереметев вынужден был зимовать на острове. Вся зима прошла в мелких стычках, никому не давая решающего успеха. А весной до Шереметева дошла царская грамота, отзывавшая его обратно, ибо пошла по России великая смута, и многие верховые волжские города отпали под самозванца. Не смирив Астрахани, увел Шереметев свою рать. По пути, проезжая Царицын, войска взяли оттуда мощи святителя Феодосия. Сопровождая гроб с телом владыки, к Казани направился и Климент, теряя всякую связь с родными и не ведая ничего о судьбе супруги и сына, оставшихся в Астрахани.

Варвара в это время укрыла Иоанна в Троицком монастыре, и жизнь отрока оказалась надолго связана с этой обителью, заменившей ему родной дом.

{mospagebreak title= - В монастыре. Первый наставник}

В монастыре. Первый наставник

 

Троицкий монастырь являлся в те времена центром духовной жизни всего Астраханского края. Основан он был еще преподобным Кириллом, который много заботился об устроении монастырской жизни на новой земле, ибо на Руси по обычаю без обители иноческой не стоял никакой град.

Монастырь быстро отстроился, став одним из крупнейших во всей Русской Церкви. Он занимал северо-восточную часть кремля и был обнесен высокой каменной стеной. Внутри располагались три храма: большой Троицкий собор; с запада — строящийся храм Введения Божией Матери с новой братской трапезной, а также храм в честь святителя Николая. Рядом с собором была поставлена каменная колокольня. Кроме храмов — ряд подсобных построек. Монастырь выглядел крепостью в крепости. Он имел свое внутреннее управление и суд, отличный от воеводского. До учреждения самостоятельной епархии игумен обители выполнял в церковных делах обязанности, близкие к архиерейским.

Духовные традиции пришли в Астрахань вместе с Кириллом, первым игуменом и строителем. Воспитанник преподобного Антония из славного Сийского монастыря на дальнем Севере, игумен Кирилл хорошо знал учение об «умной молитве», переданное на Русь со святого Афона. Монашество в Астраханском крае еще более укрепилось во времена игуменства Феодосия. При нем в городе возникли две новых обители: Спасо-Преображенская и Вознесенская. Будущий святитель сам подавал инокам пример высокой духовной жизни. Ночи напролет он проводил в коленопреклоненной молитве с поклонами, постоянно держал пост и отказывался от горячей пищи. Тайно носил на себе железные вериги, а спал на нетесаных досках.

В 1605 г., после взятия владыки Феодосия мятежниками, Троицкая обитель подверглась страшному разорению. Монахи, которые остались верными своему бывшему игумену, были убиты. В синодике Успенского собора упоминаются имена таковых убиенных: иноков Иосифа, Тимофея, Иоасафа, Андроника, Афанасия, Никона (сожжен), Ионы, Иоакима, Филарета и Исайи.

Теперь, с началом хворостининской смуты, на обитель обрушились новые беды. Зная, что монастырская братия стоит на стороне архиерея, воевода-изменник решил выселить иноков подальше из Астрахани. В монастырь ворвались воеводины люди и, собрав большую часть иноков, вывезли на один из пустынных бугров-островов близ Каспийского моря.

Хворостинин самолично следил за расправой. Увидав среди послушников Иоанна, одетого в ряску, он погрозил ему плеткой:

— Что, калека, прячешься здесь от меня!? Надеешься на чернецов, что тебя защитят?

— Ну что вам, вояки, хотите со мною воевать? Давайте, посмотрим, кто одолеет?

Впрочем, за малолетством Иоанна трогать не стали. Он вместе с несколькими престарелыми и увечными иноками остался в монастыре. Обитель до нитки была обобрана воеводой-изменником, и оставшиеся в ней кое-как влачили свое существование. На Иоанна легли заботы по уходу за немощными. Нужно было отвести старцев на службу, накормить, убрать в кельях, почитать Псалтырь и т. п. Кроме всего, Иоанн трудился, выпекая просфоры, нес клиросное послушание, помогал готовить пищу и делать уборку. Старцы очень любили его и делились с ним опытом иночества. Впоследствии, став епископом, он часто воздавал должное первым своим духовным наставникам, схимонахам Герасиму и Аверкию.

В скором времени послушника Иоанна принял к себе келейником схимонах Иосиф. Это был опытнейший старец, который, будучи молод, проходил науку молитвы под началом самого игумена Кирилла. Впоследствии Иосиф стал строгим затворником. Все знали о прозорливости старца, и бывало, что совета у него искали владыка Феодосий с игуменами Троицкого монастыря. Когда по указу Хворостинина братию вывезли из обители, отец Иосиф решил прекратить затвор и взял на себя управление монастырем. Что побудило старца к этому, не ведал никто. Говорили, будто к нему пришла Сама Божия Матерь со святителем Николаем Чудотворцем и преподобным Кириллом-строителем, повелев принять монастырь под свое начало. Так или иначе, став келейником схимонаха Иосифа, Иоанн поступил в настоящую школу духовного делания, уроки которой впоследствии сослужили ему бесценную службу.

Между тем в Астрахани обстановка становилась все более сложной. Москва, встретив в своих стенах освободительное войско князя Пожарского и Минина, была уже очищена от поляков, а Земский собор избрал на престол нового государя — Михаила Федоровича Романова. Однако в низовьях Волги по-прежнему тлела злосчастная смута. Князь Хворостинин окопался в Астрахани и время от времени делал дерзкие вылазки по окрестностям. Казаками были ограблены и сожжены дотла Царицын, Саратов и Черный Яр. А осенью 1613 г. в городе объявился Иван Заруцкий, сподвижник обоих самозванцев, прихвативший с собою на юг самозванную царицу Марину с сыном.

Хворостинин принял Заруцкого с его шайкой, надеясь укрепить свои силы. Однако, на сей раз удача изменила ему. Заруцкий оказался крепким орешком и сам искал случай утвердиться над Хворостининым. Он переманил на свою сторону казаков, стоявших за Хворостинина, и те предпочли воеводе своего — из казаков. После нескольких стычек люди Заруцкого схватили бывшего воеводу и его приближенных. Связав, казаки представили их атаману. Хворостинин скрипел зубами в бессильной ярости. Обводя взглядом собравшихся казаков и горожан, он надеялся было, что за него вступятся. Но все произошло по пословице: «Посеяв ветер, пожнешь бурю». Астрахань, вовлеченная Хворостининым в смуту против законного Государя, не желала уже над собой и его, воеводиной власти. Зло пожирало само себя. Хворостинин опустился на землю, и по знаку Заруцкого ему отсекли саблей голову.

Новый астраханский хозяин вел себя еще горше прежнего. Сначала велел перебить слуг воеводы и многих лучших астраханских людей. Резиденцией своей избрал Троицкий монастырь, выгнав из него оставшихся иноков. Держал себя в стенах обители, как хозяин, — брал, что хотел. Не стыдясь, приказал переплавить серебряное кадило на стремена. Старец Иосиф увещевал его:

— Опомнись, не гневи Бога, а то и твоя голова скоро покатится вслед за воеводской!

На это Заруцкий рассвирепел, крикнул казаков, и те с саблями кинулись к старцу. На шум сбежалась вся братия и стала защищать старца. Заруцкий поклялся, что перебьет всех, если монахи не уберутся подальше с его глаз. Для острастки нескольких закололи на глазах братии. После этого старец Иосиф собрал всех и благословил перейти в Спасскую обитель. Сам он решил не оставлять прежнего места, думая умереть в родных стенах.

Со слезами умоляла его братия, особенно Иоанн, уйти восвояси. Старец стоял на своем. Он знал, что в обители, пока это возможно, должна возноситься молитва. За это, Бог даст, Астрахань будет помилована и избавится от мятежников.

Тогда Иоанн стал просить остаться при старце. Иосиф не соглашался:

— Иди, чадо. Еще не пришел час твой. Со временем направит Господь и тебя по моим стопам.

С болью в сердце покидал Иоанн своего отца и наставника. Хотелось ему бросить все и остаться подле него. И все-таки послушание есть послушание — юноша вслед за другими направился к Спасскому монастырю.

Вскоре казаки схватили Иосифа и других старцев и стали пытать их огнем: выведывали, где зарыты сокровища. Не постыдились ни седины, ни священного сана. Заруцкий лично допрашивал схимонаха Иосифа, но слышал в ответ только молитву Иисусову.

— Где ваши сокровища? — в ярости ревел атаман.

— Мое сокровище на небесах, — тихо отвечал старец, — а тебя ждет Божий суд на земле. Скоро, скоро покатится твоя головушка, и поймать не успеешь.

В ярости Заруцкий приказал утопить монахов в реке.

Ночью, когда послушник Иоанн молился в Спасской обители, над Троицким монастырем загорелось несколько звезд, и одна из них — больше и ярче других. На глазах удивленного Иоанна эти звезды поднялись на небосклон и стали между других. До слуха его вдруг донеслись слова старца: «Благословение Господа нашего Иисуса Христа и мое будет на тебе всегда, отче Иосифе». И не мог понять Иоанн, о ком говорил старец и какого Иосифа благословил?

А Заруцкий, как и было предсказано, в скором времени поплатился за свое зло. Ничто не спасло его, даже лютые казни, которые он для устрашения жителей постоянно устраивал в городе. Что ни день, в стенах монастыря проходили шумные сборища с пьянством. Со всеми пировала и самозванка-царица Марина Мнишек. Поговаривали, что сын ее, прозванный между всеми «воренком», в действительности был сыном Заруцкого, а вовсе не самозванца. Особо возмущало горожан то, что в Астрахань за Мариной прибыл ксендз-августинец и устроил для нее в кремле, в Троицком монастыре, домовой католический храм. Кроме того, на городских колокольнях по ее повелению запретили звонить в колокола: дескать, младенец «жахается» — полошится от звона.

Астраханцы не чаяли, как им избавиться от злодея. На Вербной неделе 1614 г. прошел слух, что Заруцкий собирается выслать из города часть его жителей, а остальных перебить на Пасхальной заутрене. Горожане, не дожидаясь расправы, восстали. Несколько дней в городе не прекращалась борьба. Спасский монастырь, где укрывалась братия Троицкой обители, стал одним из оплотов восставших. Казаки яростно штурмовали его стены, на которых вместе с жителями города сражались монахи. Послушник Иоанн, несмотря на младые лета, был тут же, подавая на стены припасы и следя за пожарами.

Силы Заруцкого таяли. После того, как из Терского городка на помощь горожанам подошли верные Государю казачьи части Ивана Хохлова, мятежный атаман почел лучшим бежать, однако был схвачен и обезглавлен. Астрахань обрела мир и законную власть. С освобождением от шайки Заруцкого на Руси завершилось Смутное время.

Дорого обошлась Астрахани эта победа. Половина города, включая и Спасский монастырь, лежала в пожарищах. Монастырь стал обителью милосердия, где обгоревшим и раненым обмывали и залечивали раны. С голодными делились последним куском.

Радостью встретили астраханцы прибытие в город войск Одоевского. 1 июня 1614 г. он вошел в город, принеся в собою в благословение от царя Михаила Федоровича Казанскую икону Божией Матери. Этот образ был точным списком с той чудотворной иконы, с которой войска князя Пожарского и Минина победно вступали в Москву. С ратью князя Одоевского возвратился домой в Астрахань и Климент, отец Иоанна, о котором родные давно не имели вестей.

Начиналось время восстановления. Настоятелем Троицкого монастыря стал игумен Иосиф, сподвижник почившего архиепископа Феодосия, в одно время с ним прибывший в Астрахань из Толгского монастыря. Иноки вновь потянулись в кремль. С болью, едва сдерживаясь от слез, переступил послушник Иоанн порог кельи отца Иосифа. Боль утраты еще долго не оставляла его, и отрок старался забыться в работе, со всей братией возрождая обитель от разорения.

В скором времени настоятель отметил старательность Иоанна и взял его себе келейником. Прошло некоторое время, и он был пострижен в монашество с именем старца, Иосифа. И в миг, когда настоятель впервые назвал его этим именем, сердце юноши радостно замерло. Он не чувствовал уже скорби, но уверенность в том, что старец его не оставил, что слова, слышанные в ночи: «Благословение Господа нашего Иисуса Христа и мое будет на тебе всегда, отче Иосифе», — сказаны о нем и означают, что духом святой старец навсегда останется рядом.

{mospagebreak title= - Мирные годы}

Мирные годы

 

Годы по завершении Смутного времени были исполнены усердных трудов по восстановлению Троицкого монастыря. Мало-помалу иноческая жизнь налаживалась. Вернулись многие из насильно перевезенных Хворостининым на Феодоритов бугор. Целых шесть лет они провели в пустынных местах, обитая в землянках и питаясь одной только рыбой да лепешками из макана — корней местного камыша. Но, как говорится, чем больше скорбь, тем ближе Бог — испытания, выпавшие на их долю, закалили дух братии. Некоторые даже отказались возвращаться в город, а решили навсегда остаться не прежнем месте, основав на Феодоритовом бугре скит.

В самом монастыре шла бурная стройка. Ставили новые кельи для братии, больницу, хозяйственные помещения. Завершен был Введенский храм, возведение которого началось еще в 1606 г., при владыке Феодосий, и приостановилось ввиду смуты. Заложили надвратную церковь в честь Входа Господня в Иерусалим.

Но важнее всего было укрепление веры и ревности в иноках. Аскетические традиции, принесенные с Русского Севера, нашли в это время в Астрахани самую благодатную почву и процвели в здешних обителях. В первой половине XVII в. Астрахань заняла заметное место в церковной жизни Руси, дав целый сонм подвижников и видных церковных деятелей. Поучаясь на их примере и наставлениях, инок Иосиф год от года приобретал опыт смирения и молитвы.

Так, игумен Иосиф, взявший под свое руководство молодого монаха, весьма отличился в устроении дел и духовного распорядка Троицкого монастыря. Усердие его было вознаграждено, и в 1619 г. заслуженного настоятеля посвятили в епископы с назначением из Астрахани на кафедру древней Рязани.

Еще более яркую и благодарную память оставил о себе его преемник — отец Рафаил. Годы, проведенные на Феодоритовом бугре в суровости жизни, наложили на этого подвижника неизгладимый отпечаток аскетизма и строгости. Обитель при нем укрепилась, как никогда прежде. Увеличилось число братии, составив к 1623 г. уже 170 человек, не считая еще целой сотни слуг и работников; освящены были оба строившихся храма. В 1625 г. быстрые успехи Троицкого монастыря были замечены Патриархом и Государем, и среди всех Российских монастырей, древних и именитых, Астраханская Троицкая обитель была поставлена на высокую 38 степень.

С именем игумена Рафаила также принято связывать чудесное избавление Троицкого монастыря и всей Астрахани от пожара 1623 г., начавшегося на Светлой седмице, в субботу, на монастырской поварне. Налетевший сильный порыв ветра быстро раздул пламя и понес его на крыши соседних построек. В страшной суматохе одни иноки бегали и пытались тушить пожар, другие же, вместе с игуменом, заперлись в храме Входа Господня в Иерусалим, молясь о прекращении бедствия. К этому времени огонь уже перекинулся в кремль, и даже за стену, на Волгу, к городской пристани. Входоиерусалимский храм оказался в самой средине пожара. Вокруг бушевала огненная стихия, языки пламени лизали стены, дым проникал внутрь. Казалось, монахи вот-вот сгорят заживо или задохнутся в чаду… Однако, как только отслужили молебен, огонь неожиданно стал утихать. Ветра не стало, а с ним унялся и пожар. Все находившиеся рядом с о. Рафаилом дивились, но старец оставался спокоен — будто был загодя извещен о чудесном спасении.

Уважение к отцу Рафаилу в Астрахани было весьма велико, и монах Иосиф также нашел в его лице для себя нового руководителя, взамен отбывшего отца Иосифа. Скоро в монастыре подметили, что Иосиф во всем ведет себя сходно с отцом Рафаилом, не исключая даже и хромоты, с детства имевшейся у последнего. Со стороны это выглядело забавно, и некоторые из братии даже посмеивались над молодым иноком. Однако игумен пристально вглядывался в него, провидя великое будущее и заботясь о его духовных успехах.

Почти четверть века, до 1633 г., игумен (впоследствии архимандрит) Рафаил управлял Астраханским Троицким монастырем, после чего по указу царя Михаила Федоровича и Патриарха Филарета его перевели настоятелем в Соловки — второй по значимости после Троице-Сергиевой лавры монашеский центр Руси. Так были отмечены успехи отца Рафаила и, вообще, Астраханской епархии, которая к этому времени занимала уже весьма видное место во всей Русской Церкви. На место отца Рафаила Троицкая братия избрала себе настоятелем старца Мисаила. Тот управлял Сретенским Долбиловым подворьем и был известен высокой монашеской жизнью. Несмотря на преклонные годы (на момент избрания настоятелем ему исполнилось уже 100 лет), отец Мисаил оставался бодр и своим живым нравом удивлял молодых иноков. Бывало, что с шуткой, даже неким юродством, встречал он приходивших к нему людей. Однако за простецким его обхождением скрывались необычайные духовные дарования. Старец многое повидал и многому научился на своем долгом веку. Он был лично знаком еще с преподобным Кириллом, основателем Троицкого монастыря, который мальчиком выкупил его из рук диких ногаев, после чего оставил воспитываться среди иноков в монастыре.

Родом отец Мисаил происходил из ливонских немцев. Во время Ливонской войны он оказался в плену у ногаев, тогдашних союзников русских. Несколько лет мальчик провел в неволе и разных лишениях. Очутившись же милостью игумена Кирилла в монастыре, так проникся его благодатью, что не пожелал никуда идти, несмотря на предложенную свободу. Приняв от рук самого игумена постриг с именем Мисаил, он решил навсегда остаться в Астрахани, в стенах Троицкого монастыря, своего нового дома и духовного Отечества. Здесь, в обители, молодому иноку довелось пройти долгий путь восхождения к напряженной молитвенной жизни и настоятельскому достоинству.

Живость характера, врожденная сметка делали отца Мисаила незаменимым во многих делах. Он часто улаживал споры, возникавшие на рыболовных учугах, для чего выезжал и в Москву. Его заботами неподалеку от Татарского города монастырь завел собственные огороды, с которых собирали не только привычные фрукты и овощи, но даже и виноград, черенками привезенный в 1613 г. из Персии. Винодельческие опыты отца Мисаила оказались удачными, и вино из астраханского Троицкого монастыря стало поставляться в столицу, ко дворам Государя и Патриарха. Позже на месте огородов к югу от города возникло подворье. В почтенном возрасте 92 лет отца Мисаила назначили управлять подворьем. Под началом его пребывало несколько иноков, и самым способным был инок Иосиф. Он уже успел пройти многие послушания: сначала — келейника у игумена Иосифа, вслед за этим — заведующего монастырской больницей. В 1617 г. в составе астраханской делегации он, вместе с отцом своим Климентом, даже ездил в Москву к Государю бить челом о перенесении в Астрахань мощей приснопамятного архиепископа Феодосия, после чего сопровождал гроб святителя на пути из Казани по Волге. Теперь 26-летнему иноку впервые поручили большие строительные работы — подворье обещало за несколько лет уравняться в размерах с самим Троицким монастырем.

Первой заложили и в том же 1623 г. отстроили и освятили деревянную церковь в честь Сретения Господня. Так за подворьем закрепилось название Сретенского или, в просторечии, Долбилова монастыря. Подле храма срубили жилые и больничные келий, различные службы — по указу игумена Рафаила здесь должны были разместиться монастырские слуги и работные люди, которым уже не хватало места в обители.

Инок Иосиф при этом быстро выдвинулся в помощники отца Мисаила. Именно в эти годы случается знаменательное событие — архимандрит Рафаил рукополагает его сперва в иеродиаконы и, совсем скоро, в иеромонаха с обязанностью совершать богослужения на подворье в Сретенском храме. Остается неясным, когда почили родители Иосифа Варвара и Климент. Известно лишь, что сам иеромонах Иосиф, незадолго до их кончины, облек отца и мать в великую схиму, чтобы те предстали пред Богом уже как схимонах Корнилий и схимонахиня Варсонофия.

Вскоре отца Мисаила выбрали на игуменство, и иеромонах Иосиф вместо него стал новым управляющим Долбилова подворья. Отныне еще одну высоту предстояло одолеть 36-летнему священнику. Обитателями подворья являлись, главным образом, монастырские работники и старики из богадельни. По этой причине наладить здесь упорядоченную духовную жизнь оказалось непросто. К каждому необходимо было подобрать верное слово, суметь лучше настроить на молитву и покаяние, удержать от дурных поступков.

В обязанности молодого иеромонаха также входила забота о просвещении верой выходцев из местных народов — татар, ногаев и пр., пожелавших принять Православие. Случалось и так, что местные власти присылали в обитель немцев, литовцев, поляков, выкупленных у кочевников из плена, а с ними освободившихся русских людей для «исправления веры». Так, в заботах о человеческих душах, о должном монастырском порядке, иеромонах Иосиф постепенно возрастал в мужественной решительности, трудолюбии и сострадании — качествах, которые после, в годы архипастырского служения и мученического стояния за веру, царя и Отечество, сослужили ему самую добрую службу.

Сретенское подворье, во главе которого суждено было встать отцу Иосифу, было занято множеством хозяйственных дел — здесь рубили новые срубы, готовили разный продуктовый припас, работали в кузне и мастерских, смотрели за монастырскими судами и рыболовной снастью. Строительство и благоустройство в пределах подворья не прекращалось во все время управления им иеромонаха Иосифа. В итоге, к 40-м годам XVII в. Долбилово подворье по своему виду стало похоже на отдельный большой монастырь, весьма заметный по своим размерам и роли в городской жизни. На плане Астрахани, который в 1664 г. выполнил немец-путешественник Николай Витзен, оно выделено особенным образом. Стоящие рядом постройки, как в кремле, так и в Белом городе, изображены низкими и неказистыми, в то время как Сретенской церкви, напротив, уделено большое внимание — на плане она выглядит величественной и красивой, едва ли не лучшей среди всех астраханских церквей.

Иеромонах Иосиф управлял подворьем до 1638 г., когда последовала кончина настоятеля архимандрита Мисаила. Новым настоятелем на собрании братии был избран келарь отец Ермоген. Вместо него келарем стал отец Иосиф. В то время ему было чуть более 40 лет. Однако, несмотря на это, в документах монастыря он уже именуется «старцем Иосифом» — не по годам, а по духовному опыту и высоте жизни.

Должность келаря в монастыре считалась второй после настоятельской. Когда настоятель отсутствовал, келарь становился во главе всей обители. В прочее же время он отвечал за хозяйство, в том числе, за исправность дел на подворье, в скиту и на монастырских угодьях — рыбных ловлях и учугах. Последние доставляли особенно много хлопот. Троицкий монастырь выступал одним из крупнейших владельцев рыбных промыслов, и келарю о. Иосифу довольно часто приходилось улаживать споры с соседями. Волга то и дело избирала себе новое направление — прежние протоки пересыхали, и взамен их появлялись новые, намывались одни островки, а другие, старые, исчезали. И именно по этим ориентирам в старинных межевых книгах велась роспись рыболовных угодий.

Впрочем, не одна только водная стихия с ее переменчивым нравом вторгалась в дела обители. Монастырские учуги давно привлекали завистливый взгляд воевод и начальных людей. Увы, корысть и мздоимство местных властей являлись в российской истории не меньшей бедой, нежели смуты и вражеские нашествия.

{mospagebreak title= - Новые искушения}

Новые искушения

 

Еще в 1614 г., по прибытии в освобожденную от бунтовщиков Астрахань, воевода Иван Никитич Одоевский повел себя заносчиво и высокомерно, во всем ища своей выгоды. Дела после долголетней смуты оставались совершенно запутаны, отдаленность же Астрахани от Москвы давала местным начальным людям огромную власть, которой те беззастенчиво пользовались.

Особенно легкой жертвой, на взгляд Одоевского, был Троицкий монастырь. Следы жалованных грамот на монастырские рыболовные угодья за время хозяйничания в обители Заруцкого и Хворостинина были утеряны. Как выяснилось впоследствии, воевода Одоевский, разбирая документы в разоренной судной избе, наткнулся на них, но решил скрыть от всех. На справедливые требования троицких монахов вернуть им отобранные рыболовные владения он отвечал, что, дескать, за разрешением дела необходимо обращаться в Москву, в Казанский приказ. Началась переписка, которая за удаленностью Астрахани от столицы отнимала у настоятеля монастыря игумена Иосифа множество сил и времени.

Лишь к 1619 г. в государевой казне удалось разыскать документы — доходные межевые списки 1605 и 1606 годов, подтверждавшие за Троицким монастырем право владения Караузицкими рыболовными водами. С этой целью игумену Иосифу приходилось неоднократно ездить в Москву. Путешествуя с ним, инок Иосиф, на то время бывший келейником настоятеля, впервые увидел столицу. В ожидании указа царя на возвращение речных вод молодому монаху даже пришлось на некоторое время оставаться и жить в Москве.

Здесь Иосиф стал свидетелем хиротонии в архиепископа Рязанского своего настоятеля, а также возвращения из многолетнего польского плена отца Государя — митрополита Ростовского Филарета. 14 июня тот подъезжал к Москве, в которой готовилась торжественная встреча. Одним из первых в Можайске его на дороге приветствовал новопоставленный архиепископ Рязанский Иосиф, в свите которого был и инок Иосиф. Далее, за пять верст до столицы, владыку Филарета встречал Государь Михаил Федорович. Венчанный на царство сын поклонился в ноги отцу, а тот в ответ поклонился своему сыну, Российскому Государю.

Столица вся ликовала. Стоял колокольный звон, как на Пасху. Во всех храмах пелись благодарственные молебны. 24 июля, в Успенском соборе Московского кремля, митрополит Филарет был наречен Патриархом всея Руси. В приподнятом настроении инок Иосиф возвращался с московских торжеств в Астрахань. Из междуцарствия длиною более 20 лет Московское государство вышло с новой крепкой династией Государей, горячо поддерживаемой всем народом, а Русская Церковь мужественным стоянием против смуты и польского нашествия еще теснее сплотила возле себя своих чад для созидательного труда, общественного согласия, для защиты от внешних противников и внутренних смут. Казалось, череда смут навсегда миновала Русскую землю, и отныне начнутся мирные и благоденственные времена…

Но тихая смута мздоимства и произвола начальных людей продолжала тлеть на Руси. Невзирая на то, что Троицким инокам удалось получить от самого Государя владенную грамоту с указанием впредь никому не вступаться в их промысловые воды, прибывший на смену Одоевскому в 1625 г. в Астрахань новый воевода боярин Петр Петрович Головин снова принялся плести козни. Троицкий монастырь в эти годы стараниями своего настоятеля игумена Рафаила быстрыми темпами оправлялся от разорительного пожара. Храмы благоустраивались, житницы и хранилища были наполнены разным припасом, а число братии росло не по дням, а по часам.

Видя это, Головин возымел намерение получить от обители мзду. Однако архимандрит Рафаил оказался не робкого десятка и сумел дать воеводе строгую отповедь. Он, как никто, умел строго напомнить, что власть самоуправцев не безгранична, и будет над ними суд на земле и по смерти. Тогда в Москву Головиным была послана кляуза о том, что, дескать, в Сретенском подворье скрываются от уплаты податей какие-то люди. Дело расследовали, ясно доказав, что все обвинения против монастыря ложны. И все-таки воевода, не успокаиваясь, чинил одну за другой разные пакости — то порывался лишить промысловых вод, то давал разрешение перекрыть чужой деревянной забойкой рыболовную протоку монастыря. Приказные люди также не церемонились, действуя где угрозами, а где лестью и подкупом — хватали людей из обители и вели на расправу. С помощью пытки и лести вытягивали напраслину на архимандрита и других старцев. Только с прибытием в город в конце 20-х годов воеводы Буйносова-Ростовского удалось отстоять правоту монастыря и уладить все споры. На несколько лет в Астрахани воцарилось спокойствие.

А 23 июля 1627 г. скончался архиепископ Онуфрий. Его погребли в Троицком монастыре. Через полтора года на астраханскую кафедру заступил новый владыка — архиепископ Макарий, бывший прежде архимандритом Казанского Спасо-Преображенского монастыря — того самого, в котором первоначально покоились мощи первосвятителя Астраханского Феодосия. Ему в полной мере суждено было испытать на себе раздражение местных чинов на духовную власть.

Прибывший в 1630 г. воевода Иван Салтыков держал себя в Астрахани, точно царек. Подручные его открыто чинили насилие и без стеснения обирали всех, не исключая и епархиальной казны: нападали на архиерейские насады, грабили посланцев владыки. Тот слал челобитные Государю, прося царской милости и заступления, да только ответа все не было — письма, по-видимому, удерживали в Астрахани. Тогда, чтобы сломить непокорного архиерея, не желавшего принимать самоуправства и алчности воеводы, надумали обвинить его в смуте: дескать, замыслил владыка отложить от Москвы Астраханское царство, поставив царем здесь племянника, а сам решил стать «патриархом Астраханским и Терским». Для этого Макарий якобы и задумывал вызволить из тюрьмы казаков, сидевших там за различное воровство.

Архиепископ Макарий, и вправду, ходатайствовал за осужденных казаков, когда в сентябре 1632 г. в Астрахань прибыли яицкие и волжские атаманы. Просьба их была в том, чтобы отпустить проштрафившихся казаков на объявленную Польше войну, дабы те искупили свою вину в сражениях за Отечество. Владыка Макарий почел дело добрым и просил воевод Салтыкова и Житова созвать совещание. Тут дьяк Михаил Смывалов, человек лукавый и своенравный, подал мысль воспользоваться этим и погубить архиерея — представить все так, будто Макарий решил с помощью воровских казаков захватить Астрахань, истребив в ней начальных людей.

Салтыкову этот замысел показался удачным. Только сомнительно было, не вступится ли за владыку Макария городской люд? Тогда к делу решили привлечь работных людей, прибывших в 1631 г. с целью строительства на месте острога каменного Белого города. К их воеводе князю Ивану Оболенскому отправили того же Смывалова рассказать небылицу о бунте. Князь поверил ей и обещал астраханским начальникам, если понадобится, прислать в помощь людей. После сего, набравшись смелости, воеводы Салтыков и Житов, дьяки Смывалов с Трофимовым отправились на двор к архиерею, прихватив для пущей уверенности с собою полсотни стрельцов.

Владыка встретил пришедших в сенях, в мантии и с архиерейским посохом. Он был намерен просить за осужденных казаков, однако же дело тотчас приняло иной оборот: Смывалов и Тимофеев стали горланить, браниться и обвинять его в смуте. Архиерей от таких слов опешил, не зная, что вымолвить, а Тимофеев выхватил у него из рук посох, сорвал с головы клобук и принялся драть за волосы, после чего и вовсе повалил с ног, избивая и приговаривая: «Вот тебе — патриарх! Вот тебе — царство племяннику!»

Воеводы поначалу испугались такого злодейства. Однако Смывалов, войдя в раж, уже кричал им: «Чего рот разинули, пора дело делать!» Кликнули стрельцов, архиерея вытащили на двор. Смывалов же предвкушал забаву: «Тащите его на Зелейный двор, — кричал, — там я с ним, калуханом, управлюсь по-нашему!» Архиепископа, разорвав рясу, силой поволокли туда, где обычно чинились расправа и пытки. А на архиерейском дворе рабочие со строительства хватали одного за другим слуг владыки, наказывая батогами, после чего всех по распоряжению Салтыкова записывали навечно в холопство.

Происшедшее тотчас стало известно в Троицком монастыре. Все возмутились: подобного кощунства Астрахань не видала со времен самозванца, да и то над архиепископом Феодосием издевались изменники, а нынче — законные власти. Архимандрит Рафаил вместе с монастырскими старцами, не боясь, тут же направился в приказную избу. Здесь он стал стыдить воеводу и требовал выпустить архиерея. Салтыков злобился, грозясь напустить на монахов работных людей, если те не согласятся уйти восвояси. Дьяк же Смывалов из-за спины насмехался над старцами и настоятелем: «Смотрите, как бы и вам не попасть на Зелейный двор!»

Нечего делать, архимандрит Рафаил возвратился с тревогой в обитель. На ночь благословил всех закрыться по келиям и никуда не показываться, а молить Бога об архиепископе Макарии и о вразумлении власть предержащих. Угроза нависла над Троицким монастырем. В любую минуту здесь мог начаться погром, подобный тому, что недавно был учинен на архиерейском дворе.

Иеромонах Иосиф, однако, провел ночь не в келии. Он пришел на гробницу святителя Феодосия и в молитве к нему, пережившему при жизни своей многочисленные наветы и унижения, просил помочь попавшему в темницу владыке Макарию, умолял сохранить Астрахань от нового разделения и насилия.

И в эту же ночь произошло чудо. Князю Оболенскому с дьяком Смываловым в сонном видении явился святитель Феодосий, повелев тотчас освободить архиерея под угрозой Божьего наказания. Когда пришло утро, Оболенский послал в приказную избу сказать, что передумал и считает за лучшее, извинясь, отпустить владыку Макария со всеми людьми. Если же это не будет сделано, князь угрожал отписать к Государю обо всем здешнем насилии, а также, если понадобится, поднять против воеводы рабочих-строителей.

Салтыков и Житов, видя это, испуганно переглядывались. Не зная, что предпринять, они скорее послали за дьяком Смываловым. И тут пронеслась новая весть: Смывалова разбил паралич — святитель Феодосий коснулся его во сне своим посохом, и тело дьяка все занемело. Лежа в постели, несчастный только и мог, что кричать, чтобы скорей отпустили владыку и все принесли покаяние. Тогда воеводы, чуя недоброе, решили не рисковать и владыку вызволить из темницы. Избитый, больной, святитель вернулся в разграбленные архиерейские палаты. Тотчас к нему явился князь Иван Оболенский, покорно прося прощения и предлагая донести обо всем происшедшем в Москву Государю с требованием строгого разбирательства и наказания обидчиков. Архиерей, видя это раскаяние, со смирением отвечал, что прощает обидчикам все, что ему учинили, и в Москву жалоб писать не желает. Одно только условие должен выполнить воевода: вернуть все награбленные церковные ценности и имущество.

Следом к дверям владыки принесли дьяка Смывалова, который не переставал в голос рыдать и молить о прощении. Как и Оболенский, он поведал владыке Макарию о чудесном явлении ему среди ночи святителя Феодосия. Сжалившись над ним, владыка Макарий обещал впредь не держать на него зла, в остальном же советовал положиться на волю Господню и молитвы святителя Феодосия. Услышав об этом, Смывалов немедленно закричал, чтобы его снесли в монастырь, на могилу архиепископа Феодосия. Здесь, в обители, он еще раз слезно просил простить ему совершенное зло. И тотчас же, на глазах многих, произошло исцеление: сила вернулась к его расслабленным членам, и Смывалов сам встал на ноги, исполненный радости и удивления обо всем происшедшем.

Вести об этих необычайных событиях разнеслись по всей Астрахани. Владыка Макарий в благодарность за избавление распорядился перенести мощи чудотворца святителя Феодосия из Троицкого монастыря в главный Успенский собор. Что же касается дьяка Смывалова, он так переменился, что оставил свою прежнюю службу и мирские занятия, поступив в число Троицкой братии. Долгие годы провел он в смиренных трудах, молитве и покаянии, окончив свой век в схиме, под именем схимонаха Мисаила.

{mospagebreak title=ЧАСТЬ II. АПОСТОЛЬСКОЕ ПРИЗВАНИЕ Завещание астраханских святителей}

ЧАСТЬ II. АПОСТОЛЬСКОЕ ПРИЗВАНИЕ

Завещание астраханских святителей

 

Архиепископ Макарий почил 8 января 1637 г., после чего на Астраханской кафедре его заменил архиепископ Рафаил, бывший настоятель Троицкого монастыря. Побывав во главе двух славных и древних северных русских монастырей — Соловецкого и Варлаамо-Хутынского, маститый старец после епископской хиротонии 17 мая 1638 г. к великой радости всех прибыл в родной город Астрахань.

Возглавив епархию, он с той же твердостью и прямотой, что и его предшественник, встал на страже Божией правды и христианских нравов в своем крае, в частности, оказывая много внимания своему детищу, Троицкому монастырю, и ограждая церковнослужителей с паствой от несправедливостей. Поговаривали, что владыка имеет особенный дар зреть человека насквозь, со всеми его добрыми или злыми делами. Невзирая на лица, вопреки мнению самого воеводы, владыка вставал на защиту обиженных.

Преосвященные владыки Феодосии, Макарий и Рафаил в это время утвердили в Астрахани свою характерную традицию управления епархией и отношений со властью. Возник особенный — мужественный, рассудительный, открытый, чтимый церковным народом и по-отечески жертвенный — тип астраханского архиерея, который впоследствии повторится во многих других здешних святителях и подвижниках: от Иосифа, мученика Астраханского, до новых исповедников и мучеников XX в. преосвященных Филиппа и Митрофана, во времена гонений от большевиков претерпевших репрессии за исповедание Православия.

Однако, недолго, чуть больше двух лет, оставался у духовного кормила епархии владыка Рафаил. 20 декабря 1640 г. он скончался и был погребен в стенах родного для него Троицкого монастыря. Время его пребывания на кафедре стало временем спокойствия и расцвета Астраханской Церкви и всего Астраханского края. Власти, как свидетельствовали о том современники, ходили перед владыкой «тишайшим образом». Совсем прекратились бесчиние и самоуправство начальных людей, столь много донимавшие астраханцев.

Накануне кончины архипастырь собрал к одру самых близких людей. В числе их был и троицкий келарь отец Иосиф. Подзывая каждого, владыка по обычаю дарил что-либо из принадлежавших ему вещей на память. Наконец, пришла очередь иеромонаха Иосифа. Святитель снял с груди панагию и, поцеловав образ Божией Матери, передал ее иноку. Старец Иосиф смутился и стал говорить, что, дескать, простому иноку не пристало владеть вещью, приличной лишь для епископа. «В свое время доспеешь», — ответил на это архиепископ Рафаил и благословил его.

Подаренная панагия стала для отца Иосифа предсказанием будущего его пути — предстоящего трудного подвига, страдальческого креста астраханского архиерея.

17 июля 1641 г. в Москве в архиепископа Астраханского был поставлен архимандрит Новгородского Варлаамо-Хутынского монастыря Пахомий — весьма заметный для своего времени церковный деятель и просветитель. Владыка был хорошо образован и являлся составителем известного «Летописца», в котором излагались основные события истории от сотворения мира до современности. Своим назначением владыка Пахомий был много обязан самому Государю Михаилу Федоровичу, который хорошо знал Хутынского архимандрита и ценил его за опытность и ученость.

Прибыв в Астрахань, архиепископ Пахомий нашел, что за время, пока Астраханская кафедра пустовала, епархиальные дела пришли в беспорядок, а местная власть в очередной раз стала творить притеснения и произвол. Воевода князь Федор Телятевский, не имея над собой какого-либо надзора сверху, нагло вымогал взятки, не давал жизни монастырям, сажал в тюрьму неугодных. Особо страдали от его произвола кочевавшие вокруг Астрахани ногаи, которых воевода, не переставая, изнурял всякого рода придирками.

К новоприбывшему владыке тотчас хлынула волна посетителей с жалобами. Так повелось в Астрахани, лежащей за полторы тысячи верст от Москвы, что к власти духовной народ обращался как к единственной и последней своей надежде. И владыка Пахомий встал на место мирового судьи и защитника всех обиженных. Воевода не смел выступить против его авторитета и внутри Астрахани повел себя тише. Однако в ногайской степи самоуправство не прекращалось: кочевников выгоняли с земель, должников насильно забирали и продавали в рабство на невольничьем рынке.

Наконец, ногаи также прознали о приехавшем в Астрахань «новом русском мулле», который, как говорили, имеет огромную власть и мудрость и терпеливо выслушивает всех приходящих к нему. Посовещавшись между собой, кочевники также решили отправиться в кремль, чтобы пытать у владыки правды и заступления.

Пахомий, увидев пришедших к нему степняков, проникся к ним самым глубоким сочувствием и твердо решил употребить все меры к тому, чтобы пресечь несправедливость в отношении к ним. Эти бедняги были такими же подданными Российского государства, как и все население Астраханского края — они платили подати, отбывали повинности, выставляли свое войско в сражениях — однако грубые верования, культура и быт, идущие от кочевого, дикого образа жизни и языческих нравов, как бы отчеркивали резкую границу между ними и русскими. На живущих в степи ногаев смотрели как на бездушную массу, и кочевники со своей стороны также сторонились русских. Не смея в открытую выступить против Астрахани, на диких просторах они чувствовали себя полными хозяевами — не давали проезда посланцам и купеческим караванам, а, собравшись в орду, могли разорить какой-нибудь удаленный и плохо обороняемый промысел или учуг. Понятно, что постоянные притеснения и несправедливости, чинимые астраханскими приказными людьми, только усиливали подобное разделение и препятствовали принятию кочевниками христианской проповеди.

Старанием владыки Пахомия положение здесь начало поправляться. Приняв и как следует расспросив ногайских мурз, он отписал в Москву царю Михаилу Федоровичу о неправдах и воровстве воеводы Телятевского, приложив к грамоте жалобы степняков. Вскоре Телятевского заключили под стражу, а архиепископу Пахомию вместе со вторым воеводой Иваном Трахиниотовым царевым указом велено было управлять астраханскими делами вплоть до прибытия в Астрахань нового воеводы.

Около года архиепископ Пахомий управлял краем, соединяя в своем ведении дела светские и духовные, и не было случая, чтобы тот не сумел уладить какой-то вопрос или спор. Астраханцы ценили владыку, за мудрость и справедливость именуя «вторым Соломоном Премудрым». Также и ногаи, убедившись в непредвзятости архиерейских решений, без колебаний принимали его суд и советы.

Вскоре и вовсе случились события, которые принесли славу владыке Пахомию и наглядно убедили в необходимости для окраин сильной церковной власти. С востока надвигалась беда: калмыки. Одна из монгольских орд, кочевавших в Джунгарии, в 1630 г., после долгой войны с маньчжурскими императорами, решила откочевать далеко к западу. 50 тысяч кочевников во главе с тайшей (князем) Хо-Урлюком вплотную придвинулись к Волге. Перед широкой рекой калмыки, не знавшие способа двигаться по воде, в нерешительности остановились.

В 1636 г. калмыцкую орду впервые заметили неподалеку от Астрахани. Впрочем, опасности она на сей раз не представила — летом городские стены со всех сторон были окружены водой, и кочевники не смогли подступить к ним. Пограбив близлежащие татарские станы, они отошли на восток, обосновавшись между Уралом и Волгой. Астраханцы потихоньку стали уже забывать о калмыцкой угрозе, однако калмыки не оставили своих намерений завоевать богатый и многолюдный город. Взоры их жадно нацеливались сюда. Орда притаилась и лишь выжидала момента нанести неожиданный и решительный удар.

Зная, что в теплое время к городу подойти не удастся, тайша Хо-Урлюк ждал зимы. В январе 1642 г. все его войско подошло к Астрахани. Нападение было таким молниеносным, что астраханские власти не успели оповестить об угрозе Москву и ближайшие города. Астраханцы только успели пожечь посады и затвориться за каменными стенами в Белом городе и в кремле. Помощи ожидать не приходилось, и горожане со страхом взирали на кочевников, несметными полчищами ставших лагерем за Кутумом на Болдинской степи.

Такого большого нашествия в Астрахани не видели со времен турецкой осады 1569 г. Пугала уже сама внешность монголов — маленьких ростом, с круглым плоским лицом, на котором, казалось, не видно ни носа, ни глаз. По городу поползли панические слухи, что, дескать, пришедшие под Астрахань кочевники — это не люди, а исчадия ада, бесовекая рать, против которой устоять невозможно. И, как бывает при этом, тотчас объявились кликуши, которые стали узнавать в происходящем Армагеддон — войну пред самой кончиной вселенной. Калмыки, по их мнению, были теми загадочными народами Гог и Магог, о которых упоминается в Апокалипсисе. Некогда, говорили они, Александр Македонский отогнал эти народы далеко на Восток и заковал там за железными вратами. Ныне же Гог и Магог вновь получили свободу и идут покорить мир, чтобы открыть путь новому владыке — антихристу.

Паника во время осады равносильна измене. Нужно было как можно скорее развеять досужие басни, укрепить дух защитников. И здесь на помощь пришел авторитет архиепископа Пахомия. Он строго запретил слушать кликуш, наказывая всякого, кто сеял панические слухи. Всех астраханцев владыка призвал к строгому посту длиною в три дня и сугубому покаянию. Некоторые, в том числе и воевода Трахиниотов, засомневались: не ослабит ли пост оборону и не нападет ли враг в течение этих трех дней? Однако Пахомий оставался спокоен и непреклонен. Он твердо ответил, что нападения в ближайшие трое суток не будет — словно заранее знал обо всем, что произойдет дальше.

Старцы в монастырях, оставив дела, круглые сутки молились; в Успенском соборе служили панихиды у мощей святителя Феодосия, а в Троицкой обители — в часовне преподобного игумена Кирилла. Сам владыка встал во главе крестного хода, обнося по стенам Белого города и кремля икону Владимирской Богоматери, Астраханской Заступницы. Стоя на расстоянии выстрела, калмыки с любопытством смотрели на это, однако напасть не решались. Словно какая-то сила останавливала их до истечения покаянного срока. Только 17 января, во второй половине дня, будто прорвавшаяся плотина, хлынули разом на город несметные полчища. Кочевники яростно, без перерыва штурмовали город всю ночь. Астраханцы отвечали картечью, и под смертоносными залпами ее за разом захлебывались все атаки врага. Пространство около стен усеяли тела нападавших. К рассвету 18 января тайша Хо-Урлюк, узнав, что при штурме погибли двое его сыновей со множеством знатных калмыков, и сам будучи тяжело ранен, приказал снять осаду и отходить в степь. По дороге, за рекой Болдой, он умер от ран. Больше пытать судьбу и приступать к астраханским стенам калмыцкие орды в истории не смели.

Астрахань ликовала. Имена архиепископа Пахомия и воеводы Трахиниотова, возглавивших оборону, восславлялись повсюду. Победа напомнила о давней мечте православного сердца — взаимной поддержке, симфонии между властями духовной и светской. В Успенском соборе в честь победы устроили новый придел, посвященный святителям Афанасию и Кириллу Александрийским, память которых приходится на дату сражения. С этих пор день 18 января стали ежегодно отмечать большим крестным ходом вокруг кремля и Белого города.

Последующие годы правления архиепископа Пахомия были на редкость счастливыми и мирными. После того, как воевода Телятевский за самоуправство понес наказание, другие начальники вели себя тише. В городских слободах и окрестных селениях расцвели торговля и промысел рыбы и соли; были отстроены новые церкви и расширены монастыри; росла христианская миссия, и вершился справедливый, законный суд; исчезли поводы к между усобицам, окреп мир между русским населением и кочевыми народами. Нельзя сомневаться, что умиротворению и утверждению законных порядков Астрахань была обязана тому исключительному мужеству, духовному опыту и непреклонной последовательности, которые проявили ее архипастыри, закладывая здесь с начала XVII в. традиции и основы порядка и мира.

Если в Западной Европе в это же время владыки светские и церковные вели ожесточенные войны, оспаривая друг у друга главенство во власти, то в России мы наблюдаем обратное: на отдаленных окраинах церковные иерархи получают, казалось бы, исключительные, никем не оспариваемые полномочия, и, тем не менее, почитают своим долгом и честью «отдавать кесарю кесарево, в Богу Богово» — выполнять, вместе с обязанностями духовными, долг служения законному Государю, крепить основания единого государства. В свою очередь, и Государева власть не видит иного пути обустроить русскую жизнь, кроме как на началах трудолюбия, единства и нравственности, идущих от Православия.

Еще на протяжении долгого времени в Астрахани останется неспокойно. Волжское Понизовье всегда представляло собой чрезвычайно сложную и, вместе с тем, принципиально важную территорию, крайний оплот на юге, от которого в большой степени зависели судьбы России. Астраханцам предстоит еще пережить крупные потрясения в годы Разинского и Пугачевского бунтов, степь на столетия останется дикой, а воеводская власть будет, как и прежде, переменчива и своенравна. И все-таки к середине XVII столетия этот полуденный край становится в полном значении слова «русской землей», неотъемлемой частью Московского царства, в чем несомненная заслуга принадлежит Православию. Над пестрым смешением вер и народов отныне здесь будет стоять образ согласной и созидательной общественной жизни — такой, какой представляется она в православной духовности.

Оборона Астрахани 1642 г. — это один из ярчайших примеров согласной работы государства и Церкви для укрепления Российского дома. Она как бы стала итогом почти векового кропотливого, смиренного и малозаметного для внешней истории участия православного иночества, священников и архиереев в работе по упрочению духовных основ местной жизни. Победа 1642 г. также наглядно свидетельствует о сложившейся к этому времени зрелой и самобытной традиции епископства, согласно которой архиерей выступал как защитник не только духовных, но и державных порядков.

Начало такой традиции было положено еще преподобным Кириллом и первым епископом Феодосием. И далее уважение к Церкви и ее нравственному призыву станет играть в крае огромную роль, особенно в годы Разинской смуты. Как никогда ранее, в этот период окажется важным влияние лиц духовных — астраханского иночества и священства, которых воодушевит на борьбу с мятежом мужественный пример архипастыря, митрополита Иосифа.

{mospagebreak title= - Во главе епархии}

Во главе епархии

 

За короткое время иеромонах Иосиф был поставлен сначала архимандритом, настоятелем Троицкого монастыря, а после — Астраханским архиепископом. Впрочем, это восхождение нельзя было назвать неожиданным — келаря Троицкого монастыря в Астрахани хорошо знали и относились к нему с огромным почтением. Когда в 1649 г. в Троицком монастыре почил настоятель архимандрит Ермоген, и братия выбирала себе преемника, вопрос без колебаний решился в пользу отца Иосифа. А через пять лет на Руси разразилась чума, унося по селениям и городам множество жизней. 31 мая 1654 г. от нее скончался архиепископ Пахомий. Он до последних дней не покидал своей паствы — служил в храме и принимал народ.

Архимандрита Иосифа моровое поветрие застигло в первопрестольной. Он прибыл сюда с грузом помощи от Троицкого монастыря для армии Государя Алексея Михайловича. Обитель, что смогла, собрала для московских полков и малороссов, воюющих против поляков за присоединение Украины к России.

Вернуться в Астрахань отец Иосиф ввиду начавшейся эпидемии не смог — возле Москвы выставили заставы, преградившие путь; везде запылали костры, зловещие вестники мора. По убеждению того времени, огонь избавлял от заразы, и даже государевы грамоты при отправке и получении проносили сквозь пламя.

Чума в Москве косила народ целыми тысячами. Бедствие не прекращалось несколько месяцев, и в московских церквах изо дня в день продолжались молебны и панихиды. Пребывая на столичном подворье, архимандрит Иосиф не успевал отдыхать, как его уже ждали на новое отпевание или к одру умирающего.

Только в середине осени эпидемия стала утихать. В столицу вернулся Патриарх Никон, удалившийся на время чумы вместе с царской семьей из Москвы. В поисках кандидата на опустевшую астраханскую кафедру он обратил внимание на бывшего здесь Троицкого архимандрита Иосифа. В Астрахань отосланы были доверенные люди для того, чтобы подробнее разузнать мнение местных жителей: как отнесутся они, если новым архиереем станет известный всем настоятель Троицкого монастыря?

Ответ не замедлил и был очень радостным: от лица жителей Астрахани, как духовного, так и мирского звания, составлена была грамота, в которой изъявлялось общее желание иметь отца Иосифа своим архипастырем. 4 мая 1656 г. состоялась хиротония архимандрита Иосифа, будущего священномученика, в архиепископа Астраханского. В Успенском соборе кремля таинство рукоположения совершал сам Патриарх Никон в сослужении большого числа духовенства, в том числе Антиохийского Патриарха Макария.

Всего в богослужении участвовало 54 священнослужителя. На хиротонии присутствовал великий Государь Алексей Михайлович, что придавало происходящему особенную торжественность.

После богослужения архиепископ Иосиф по обычаю кропил московские стены — так было заведено, чтобы всякий архиерей, принявший сан, освящал стены столичного града во избавление его и страны от зол и напастей. Месяцем позже, 2 июня 1656 г., архиепископ Иосиф отбыл из Москвы на родину, чтобы принять в управление вверенную ему епархию.

К середине XVII в. Астраханская епархия стала весьма обширной и важной, одной из крупнейших во всей Русской Церкви и чрезвычайно обильной по своим природным богатствам епархией. Ловля рыбы и промысел соли приносили немалый доход церквам, монастырям и местному архиерейскому дому, по традиции имевшим права на лучшие из угодий.

Несмотря на это, среди церковных иерархов находилось мало желающих ехать в Астрахань. Управлять здешней епархией при ее необъятных размерах, пестроте населения и дикости мест было непросто. Русское православное население оставалось сосредоточено только на промыслах и в небольшом числе городков по течению рек. К середине XVII в., кроме Астрахани, по Волге успели заложить лишь Саратов, Царицын, Черный Яр и Красный Яр. Яицкий городок (Гурьев) служил средоточием русской жизни на реке Яик. На Тереке издавна обосновались казаки, построив Терский острог. В каждом из этих мест стояли православные храмы, где по одному, а где более. В некоторых существовали и монастыри, мужские и женские. Тем не менее, приходы епархии оставались сильно разобщены друг с другом, а между ними лежала голая степь, по которой кочевали дикие племена. Одни из них, как ногаи, казахи, а также более склонные к оседлому образу жизни татары, являлись магометанами; калмыки же держались буддизма, принесенного из Маньчжурии.

Быть архиереем на Астраханской кафедре считалось за хлопотное, а временами даже небезопасное дело. Не в последнюю очередь, неудобства эти происходили из-за буйной и своенравной паствы. Русское крестьянство, трудолюбивые и рачительные хозяева, не спешили селиться на местных засушливых землях. Главной и самой спокойной группой были посадские люди с купечеством. Впрочем, времена русских купцов еще только начинались, и на астраханских базарах заметнее были выходцы из других стран — Персии, Индии, Средней Азии.

Другую часть астраханского населения составляли стрельцы. С 1632 г., времени возведения Белого города, стрельцам в его стенах была отдана обширная слобода, отчего вся центральная и восточная часть его стала именоваться Стрелецким городком, Стрелецкой конной слободой или попросту Слободой. Стрельцы были отряжены сюда, на самую далекую окраину, не по своей воле, и астраханское житье им не нравилось. По всякому поводу они любили выражать свое неудовольствие, а временами переходили в открытое неповиновение своим воеводам.

Еще тяжелее обстояли дела с так называемым «гулящим людом», во множестве собравшимся здесь. На окраинной астраханской земле всякая душа — будь то крестьянин, бежавший от своего хозяина, скрывающийся от правосудия вор, охочий до легкой наживы казак или беглый каторжник-арестант — чувствовали себя вольготней, чем где бы то ни было. В Астрахани привычно было встретить посреди улицы или на рынке человека с клеймом на лбу или с выдранными ноздрями и резаными ушами. У Москвы не было сил дотянуться сюда и установить надежный порядок, а обещанием вольностей власти даже намеренно привлекали в чужой край переселенцев из других областей.

В астраханский обычай того времени прочно вошли неписаные воровские порядки и нравы, называемые «разгуляем». Справиться с ними местные власти не умели, да и не очень старались. Стрельцов с их начальниками и воеводой, сидевших в стенах кремля, можно было только с натяжкой считать за законных хозяев здешнего края. В случае нападения со стороны степи или при воровском заговоре внутри городских стен гарнизон сам становился заложником смуты и нуждался в защите.

Ощущая себя безнаказанно, гулящий люд образовывал шайки, назывался казаками, выбирая себе атаманов, и грабил по Волге. Старое казачество таких самозваных сородичей не признавало, однако и с Дона на Волгу частенько захаживали удалые молодцы, которым невмоготу стало сидеть без разбойного дела.

На них высылались войска, иногда воровские шайки удавалось настигнуть и разгромить. Однако совершенно искоренить воровство в Волжских низах не удавалось: только что были разбойники там или здесь, и уже нет их; ищи-свищи ветра в поле! То осядут, устроившись на работу на промысл, а то снова возьмутся за свои топоры и ножи. Что же до воевод с приказными и стрелецкими головами, то они, как уже отмечалось, весьма часто бывали нечисты на руку и мало чем отличались от разбойников — разве что тем, что выступали с особенной наглостью, от лица государственной власти, и без стеснения присваивали себе казенное имущество.

Прибыв на кафедру, архиепископ Иосиф чрезвычайно решительно взялся за обуздание «веселого» нрава астраханцев. По примеру Москвы на великие праздники и в посты винные лавки повсюду стояли закрытыми, а замеченных в эти дни в городе пьяными наказывали кнутом. Другой постоянной бедой Астрахани были непомерно шумные и разгульные торжища, которые обычно устраивались как раз в дни церковных праздников. В это время вся западная часть Белого города представляла один сплошной рынок, и шум здесь бывал таким сильным, что в ближайших церквах Николы Гостиного, Крестовоздвиженской и Входа Господня в Иерусалим не слышно было богослужебного пения и молитв. Призывные крики торговцев, споры и ругань весьма досаждали молящимся, но угомонить рынок не представлялось возможным. Торговля приносила Астрахани важнейший доход, а купцы были, в основном, иноземными, чужих вер, и поддержание христианских порядков их мало заботило.

Никакие запреты и наказания при этом не действовали, и владыка Иосиф прибег к иной тактике — распорядился идти с проповедью и молитвой в самую гущу торгующих. В праздники священнослужители выходили крестным ходом из храмов, неся по торговым рядам Нерукотворный образ Спасителя, который почитался астраханцами как чудотворный. И торжище «успокаивалось». Завидев рядом с собою святыню, русские крестились и кланялись. И даже восточные гости прекращали шуметь, время от времени жертвуя что-то в церковную кружку.

Новый владыка проявил твердость и в отношении власти. До него архиепископ Пахомий с успехом управлял делами не только духовными, но и светскими. Впрочем, тогда все объясняли личным знакомством Пахомия с царем Михаилом Федоровичем. Как повернутся события и какой вес приобретет новый владыка, пришедший на смену Пахомию? До поры это было неясно. Но, видно, Господь судил так, чтобы Астрахань в годы пред Разинской смутой привыкала ходить перед строгим архиерейским оком — владыка Иосиф получил среди астраханцев не меньший авторитет и почтение, чем владыка Пахомий. Кто жил по закону и совести, честно вел свое дело или служил Государю, тот почитал владыку и тянулся к нему. Кто прилежал к воровству или брал мзду — тот побаивался и сторонился. Обездоленные же и обиженные во множестве стекались к нему за помощью и справедливым судом.

На суд к владыке Иосифу попадали люди не только по духовному ведомству, но и по особым указам Государя и Патриарха. Церковная власть брала на себя при этом как бы общий надзор за нравственностью и честным ведением дел в крае. Приказные чины обычно бывали тесно соединены между собой круговой порукой, и простой астраханец не всегда мог сыскать правду у воеводы и в судной избе. В таких случаях надежда оставалась на справедливость архиерея. И святитель Иосиф судил — нелицеприятно и строго. Доходило до того, что на архиерейском дворе кандалами смиряли астраханских начальных людей за самоуправство и воровские проделки. Однако суд этот не был неумолимо жестоким. Тот, кто раскаивался, имел к себе снисхождение и получал возможность исправиться.

Еще более твердо и деятельно проявил себя архиепископ Иосиф в управлении делами церковными. Нравственное состояние духовенства в Астраханской епархии в то время было весьма удручающим. Из разных областей России за всякого рода провинности и нарушения духовных лиц присылали сюда на исправление. Местных священников в Астрахани не хватало, и ссыльным чаще всего разрешалось служить на приходах и при монастырях. Тем не менее, многие никак не желали отказываться от своих дурных склонностей, и жалобы на непристойное поведение — пьянство, разгул, вымогательство денег у прихожан — поначалу доставляли владыке весьма много хлопот и переживаний.

Без хороших священников, твердых обычаев и доброго нрава, нельзя было думать об укреплении церковной жизни, должном христианском наставлении паствы, деятельной православной миссии среди кочевых народов. И владыка Иосиф направил все силы на воспитание пастырей. Того, кто проявлял себя непокорно и буйно, запрещал в служении. Некоторых и вовсе велел сечь плетью и отправлял из города на учуги. Иногда назначал сроки для исправления и устанавливал за поведением испытуемых строгий надзор.

Решительность и непреклонность, вообще, составляли характерную черту владыки Иосифа. Едва только став архимандритом, настоятелем Троицкого монастыря, он тотчас пришел к мысли о неправоте положения, при котором местный «собор старцев» присвоил себе полномочия диктовать самые важные из решений. Подобный порядок наносил вред монастырю, вызывая разногласия и своеволие братии. Потому, имея в виду благо обители, отец Иосиф весьма резко восстал против этого, пойдя на значительные перемены порядков.

«Собор старцев» поначалу потребовал от нового настоятеля подписать документ, называемый «приговором» (бумага касалась обязательств архимандрита перед старцами, от которых тому ни при каких условиях нельзя было отказаться). Это явно противоречило древнему принципу единоначалия: все в стенах обители происходит только с игуменского благословения.

Но и обычай соборного обсуждения важных вопросов на общем сходе монахов или на совете старейших иноков тоже был древним. В Троицком монастыре его установили еще при игумене Кирилле. Однако, отец Иосиф не был формальным блюстителем буквы. Это был человек необычайной духовной свободы, умеющий вовремя примечать как нужду в новых решениях, так и вред, происходящий от механического повторения существующих правил. Разумеется, при небольшой братии, как это было в начале истории Троицкого монастыря, делать все по согласованию было еще возможно. Когда же число иноков дошло до полутора сот, подобный порядок стал порождать соблазны, давать поводы к спорам и разделениям.

Главным долгом своим настоятель считал приведение монастыря в лучшее состояние — созидание деятельной и строгой духовной жизни, без разногласий и своеволия среди братии. К этой цели он двигался смело и не смущался от недовольства или сопротивления. Когда стало ясно, что монастырский собор, как и собор старцев, ничего не способны исправить, отец Иосиф без колебаний взял решение самых важных вопросов управления на себя. Хранители монастырских вольностей ошиблись, думая, будто он будет во всем беспрекословно следовать статьям их «приговора». Новый настоятель принялся за дело быстро, уверенно: приняв по отписным книгам монастырское имущество, грамоты, купчие и договора, ограничил полномочия «собора старцев», а недовольных разослал по учугам. На него пробовали писать жалобы владыке Пахомию и в столицу. Архиепископ Пахомий, хорошо зная о. Иосифа и будучи, скорее всего, посвящен в его планы, поддержал настоятеля, а Государь с Патриархом предоставили это дело целиком на волю его.

И все же в обители поселилось смущение. Многие опасались, что настоятель вот-вот превзойдет меру и станет навязывать всем и во всем свою волю. Однако, архимандрит Иосиф вовсе не желал возноситься над братией и становиться тираном. Духовную жизнь невозможно улучшить одним только надзором и строгими наказаниями. Необходимо было подать братии пример настоящей монашеской ревности, трудолюбия и сострадания к ближнему. И такой пример троицкие иноки увидели от своего настоятеля. В отце Иосифе, как только ему удалось установить нужный порядок, словно проснулся прирожденный наставник и воспитатель. Как настоящий отец, он подходил со вниманием к каждому. Интересовался всем и успевал все: от текущих хозяйственных дел до поездок в Москву, от обучения иноков грамоте до наставлений мирянам и многочасовых ночных исповедей. Дверь его келий днем и ночью оставалась открыта для всех, кто искал совета и утешения. По свидетельствам современников, на памяти братии «не было человека мудрее и опытнее в делах духовных».

Все это расположило со временем к нему даже противников. Спустя несколько лет признание опыта и заслуг архимандрита Иосифа уже было всеобщим. В один голос Астрахань высказалась за то, чтобы архимандрит Иосиф был рукоположен в епископский сан и назначен в Астрахань.

Встав во главе епархии, владыка Иосиф проявил свои лучшие качества. Требуя от каждого дисциплины, он не уповал единственно на строгие меры. С терпением и любовью, с верою в способность ближнего побороть свои слабости, он подавал пример самоотверженного служения: смягчал споры и неурядицы, мирил и объединял духовенство, обучал основам доброго пастырства. Он и вправду являлся по-настоящему добрым и любящим пастырем, глядя на которого астраханские батюшки могли найти для себя прямой образец для подражания. Доброжелательное внимание вместе с ласковым отеческим увещанием в итоге сделали больше, нежели строгие наказания. За несколько лет положение дел в церквах заметно улучшилось. Священство, воодушевленное примером владыки, сумело перенять его характерный образ служения. У себя на приходах, по подобию своего архипастыря, астраханские батюшки старались рассудить и примирить мелкие ссоры, утешить в обидах, настроить на молитву и покаяние, воодушевить к жизни духовной образом собственной жизни. Отвечая на это, народ с большим вниманием и уважением стал относиться к лицам духовным и к слову церковной проповеди. Вся же Астраханская Церковь вырастала в надежную скрепу местной жизни.

После, во время Разинского восстания, эти настойчивые усилия владыки Иосифа дадут о себе знать: воеводы и начальные люди Астрахани будут колебаться и склоняться к измене; но из числа духовенства Стенька и его подручные не найдут никого, кто был бы согласен примкнуть к их движению и проповедовать в пользу бунта. Священники и монашествующие сплотятся, как один, вокруг своего архиерея. В победе над бунтом громадную роль сыграет их настойчивый призыв ко всем верующим отойти от смуты и твердо занять сторону закона и Государя.

Улучшение положения дел в епархии имело и еще один положительный результат — в Астраханском крае расширялась и крепла христианская проповедь, обращенная к местным степным племенам. Только при успехе ее можно было надеяться на прочное примирение народов, населяющих здешние земли, вовлечение их в круг оседлого быта, устойчивых общественных, культурных и хозяйственных отношений. Нельзя было рассчитывать на взаимопонимание с соседями, пока им оставались неясными, чужими, подозрительными существо вероучения и мораль, на которых основывались русские переселенцы.

Такого рода проповедь не имела цели любыми путями, скорее обращать всех в православную веру. В истории России не было ничего похожего на насильственное порабощение и обращение в иную веру негров или индейцев Америки. Веру нельзя навязать против воли, тем более, свысока, пренебрежительно глядя на местные традиции и характер. Православие в пределах России распространялось совсем иным способом: вместе с заселением русскими новых земель. Народы и племена Поволжья, Севера и Сибири, ставшие подданными Московского Государя, тесно соприкасались с русскими и их жизнью и постепенно заражались от них более высокой культурой, нравами, общественными отношениями и принципами ведения хозяйства. То же касалось религии — в обычаях, приносимых русскими, идеалы христианской церковности всегда были сильными, можно без преувеличения сказать, центральными.

Душа русского человека примером собственной жизни свидетельствовала о своих духовных ценностях и основаниях. Этот пример был положительно принят многими — вепсами и карелами на севере, зырянами на северо-востоке, мордвой и черемисами в Поволжье, многими горцами на Кавказе. Для других, как, например, для сибирских племен, части татар, башкир и калмыков, знакомство и переход к христианству оказался более трудным и долгим. Некоторые же из числа народностей, населявших Российское государство, и по прошествии многих веков по-прежнему держались своих мусульманских или буддийских обычаев. Тем не менее, православная миссия, хотя и по-разному, во всех этих случаях принесла добрый плод. Представители разных племен спокойно уживались друг с другом в общем державном доме. Они были твердо уверены в том, что «русский Бог» — Бог правдивый и милостивый, что Он призывает православных деятельно творить милость и правду, искать не свою только, но общую пользу.

Тем не менее, на прикаспийском Юге и Северном Кавказе христианская миссия складывалась не очень просто. Если на вятских, поволжских, сибирских землях языческие нравы и верования отступали перед христианством почти без сопротивления, то южная степь и Кавказ имели длительную и весьма драматическую историю противостояния с русскими. По этой причине православная миссия здесь не могла осуществляться чересчур нарочито и прямо.

Астраханское Православие сложило свое, более открытое и терпимое отношение к иноверцам-соседям. Прежде всего проявлялась забота о духовной стороне жизни русских переселенцев. Усилия Церкви направлялись на то, чтобы сделать церковную жизнь средоточием и душой местной жизни, а духовную власть — опорой порядка и примирения. Лишь после этого христианская проповедь могла приобрести настоящие вес и значение в глазах иноверцев.

Этого правила в Астрахани держались еще со времен преподобного игумена Кирилла, усилиями которого сложился прочный союз русских с татарами. Мусульмане по вероисповеданию, они с тех пор всегда твердо выступали на стороне Москвы и свято почитали Троицкого игумена, называя его между собою «Даудом» — по имени ветхозаветного пророка Давида, певца покаяния и примирения.

Шли годы, и в Астрахани мало-помалу укреплялись ростки приходской и монашеской жизни, появлялись опытные наставники, а на святительскую кафедру один за другим восходили самые достойные и опытные архипастыри. Становилось доброй традицией со всеми вопросами и невзгодами прибегать к помощи Церкви. Видя это, и иноверцы с течением времени проникались все большим доверием и уважением к духовным лицам и русским обычаям. В начале XX в. значительная часть астраханских татар, калмыков, казахов уже проводила оседлую жизнь и была крещена. Успех этой миссии, не случись в России трагического поворота в 1917-м, обещал со временем быть еще более полным. Множество приходов, школ и миссионерских станов открывались в те годы повсюду, не исключая и самых отдаленных уголков степи. В них самоотверженно трудились тысячи православных миссионеров и учителей, как из числа представителей местных народностей, так и русских — членов церковно-просветительских братств.

Личности астраханских церковных иерархов, жизнь монастырей и приходов, движение православного просветительства сыграли в астраханской истории особую роль. Традиция всестороннего церковного участия в жизни и развитии края начала складываться еще в XVI-XVII вв., во время правления архиепископов Феодосия, Макария, Рафаила и Пахомия. Возросшее значение Астраханского края для Московского государства, успехи в церковном строительстве вскоре были открыто отмечены, когда с 1666 г. усердием владыки Иосифа Астрахань получает статус митрополии — право считаться по значению третьей на Руси вслед за древним Новгородом и Казанью.

{mospagebreak title= - Расколотая Русь}

Расколотая Русь

 

Реформам XVII в. и возникшим затем разногласиям Патриарха Никона с царем Алексеем Михайловичем посвящен обширный пласт исторической литературы. Нет нужды еще раз исследовать этот вопрос и давать свое толкование хода событий, которые привели русское общество к великому церковному расколу и завершились осуждением и низложением самого Патриарха Никона. Среди этих событий нам важнее всего увидеть личность святителя Иосифа, тогдашнего Астраханского преосвященного. Ибо служение его благу Русской Церкви и единству ее заслуживает нашего самого пристального внимания и благодарного слова.

Давно исчерпали себя споры о старых и новых богослужебных обрядах. Время примирило между собою противные доводы и суждения: с начала XIX в. большое движение старообрядцев-единоверцев воссоединилось с Патриаршей Церковью, продолжая при этом служить по своим древним книгам. Век XX-й и вовсе снял все анафемы и прещения, в том числе и с двуперстного крестного знамения. От лица православной иерархии было принесено покаяние в излишне жестоких преследованиях староверов. Однако тогда, в середине XVII в., противоречия оказались заострены до крайности, причем богослужебные книги здесь были лишь косвенным поводом. Главным был вопрос о единстве и управлении внутри Русской Церкви и о новом значении Московского царства и Русского Православия для всего мира.

Константинополь пал, турки заняли весь православный Восток и Балканы. Папы, в свою очередь, не оставляли надежд через польскую шляхту утвердить свою власть в русских землях. Новые внутренние задачи вставали перед Москвой по мере присоединения к ней новых обширных земель. Московской Руси предстояло войти в будущее уже не с теми патриархальными, стихийно сложившимися укладом и взаимосвязями, но в качестве крепкой державы под сильным началом центральной власти — духовной и светской.

Близились перемены. Царь Алексей Михайлович спешно реформировал приказы, учреждал школы, занимался созданием регулярной армии. В то же самое время греки, гостившие на Руси, стали настаивать на реформах и в Церкви. Они указывали на многочисленные вольности и расхождения в местных церковных порядках. Русские иерархи в целом соглашались на это: немыслимо, чтобы на столь больших территориях Церковь не имела бы единого твердого управления, а в разных местах — в малороссийских епархиях, в Центре, на Севере — полагалась на свое собственное усмотрение и местные обычаи. В то же время, греческие образцы, по которым Патриарх решил производить перемены, не были безусловно лучшими или единственно правильными. Русское благочестие, всегда чрезвычайно внимательно и серьезно относившееся к обряду, традиции, долго не могло понять и принять смысла предлагаемых новшеств, привыкая к ним с великим трудом.

В этом круговороте событий архиепископа Иосифа нельзя явно поставить в какой-либо из лагерей: горячих сторонников или определенных противников нововведений. Политическая борьба и закулисная дипломатия, которыми, к большому несчастию Церкви, сопровождался весь ход реформ, были чужды ему, как чуждо было искание славы, влияния или высокого положения. С первых шагов встав на сторону большинства русских архиереев и на Московском Соборе 1656 г. присоединив свою подпись к анафеме на двуперстие, святитель Иосиф вместе с тем никогда не был особенно близок к Патриарху Никону и кругу его сподвижников. Едва ли его любящая душа могла согласиться на ту жесткость и торопливость, с какими на русскую почву внедрялись непривычные для народа порядки. Всем своим складом характера и духовным чутьем астраханский преосвященный тянулся к теснейшей, отеческой связи с духовенством и паствой. Отчетливо сознавая, сколь значительных перемен теперь требует время и сколь важно для Церкви, вопреки разнице привычек и мнений, держаться едино с Патриаршей верховной властью, он, тем не менее, не проявлял особого рвения в выслеживании инакомыслящих, полагая, что раскол будет скорее преодолен путем мудрого увещания и доброго отеческого примера.

В Астрахани, и впрямь, старообрядчеству не суждено было укорениться, невзирая на то, что сюда во множестве высылались несогласные с Патриархом, а староверские проповедники то и дело забредали в епархию из Нижегородского края, ставшего одним из оплотов раскола. Как ни старались раскольники найти себе одобрение среди астраханского гулящего люда, усилия их так не достигли успеха. Астраханцы, не будучи сведущи в тонкостях богослужения, одновременно питали глубочайшее уважение и доверие к своему архипастырю. Не колеблясь, они во всем следовали его примеру и наставлениям.

Забота о единстве церковном, сострадание к заблуждающимся, личная беспристрастность и строгость — вот что помогло святителю Иосифу весьма скоро показать себя в качестве «третьей силы», находящейся в стороне от политики и борьбы. Его беспокойство за будущее Русского Православия вместе с готовностью служить его благу не прошли не замеченными для современников. Когда через несколько лет обозначились расхождения между Государем и Патриархом, и против последнего было назначено судебное разбирательство, царь Алексей Михайлович, зная о твердости и беспристрастности астраханского архиерея, доверил ему выяснение истины в этом непростом и чрезвычайно важном для всего государства и Церкви вопросе.

Весной 1663 г. владыка Иосиф в числе прочих русских иерархов по воле царя Алексея Михайловича был вызван в Москву для рассуждения «о церковных винах и прочих исправлениях». Дело касалось личности Патриарха, который потребовал для себя необычайно широкие, «равно царские», полномочия и почитание. Решившись привести дела Церкви на новую высоту, всесильный Патриарх весьма скоро дошел до той мысли, что «Церковь превыше царства» — власть мирская нужна, чтобы служить Церкви и охранять веру, а следовательно, слушаться Патриарха. Однако же в христианской империи, каковой становилось Московское царство, Церковь расширяла свое влияние и получала новые возможности к проповеди, опираясь на царское благоволение и государственные порядки. По традиции роль Государя, как главного ктитора, была в делах Церкви очень значительной. И если церковные власти брали на себя заботу духовного попечения о народе, православный царь, в свою очередь, отвечал перед Богом за поддержание и упрочение церковной жизни в подвластных ему пределах. Христианская Церковь на Востоке, в отличие от католичества, не считала возможным вмешиваться в дела государства и подменять собой светскую власть. Обязанностью ее служило личное наставление Государя как христианина в духовных вопросах, а также «печалование» — склонение его к милосердию и отеческому попечению о своих подданных.

Однако же резкость и властность, с которыми Патриарх принялся за реформы, приверженность его к исполнению буквы правил, сослужили в конечном итоге недобрую службу. В официальных бумагах Патриарх стал писаться «Великим Государем», а, управляя Церковью, перестал искать царского согласия и совета, но назначал новых епископов по одному собственному усмотрению, беря клятву с них не слушаться ничьей воли, даже и царской, без его, патриаршего, «повеления». Сыск и преследования противников, уличенных в расколе, дали невиданные возможности. С течением времени Патриарх все чаще применял их таким образом, чтобы подавлять всякое недовольство и несогласие со своим мнением, утверждаться в своем превосходстве. Люди Патриарха, не стесняясь, хватали и отдавали на пытку неугодных, о чем протопоп Иван Неронов однажды высказался в лицо: «Всякому ты страшен, Владыко, и дивлюсь: государевы царевы власти уже не слыхать, от тебя всем страх, и твои посланники пуще царевых страшны; никто с ними не смеет говорить, затвержено у них: знаете ли Патриарха?»

Власть государева и патриаршая вступали во все более зримое противостояние. Напряжение нарастало, что, разумеется, не было на пользу ни Церкви, ни государству, но представляло несчастье для всей русской жизни. Не только у московских бояр и начальных людей, до крайности возмущенных дерзостью никоновых подручных, но даже и у иерархов Русской Церкви стали появляться сомнения в правоте предстоятеля. Сомнения и тревоги эти, как видно из участия в «деле Никона», отчасти разделял и Астраханский архиепископ Иосиф. Всегда ратовавший за строгое послушание верховным властям, он все-таки разделял истинное послушание от ложного, а Богом дарованные Патриарху права направлять корабль Церкви ко благу — от человеческих слабостей и заблуждений, которых не лишен никто среди смертных.

Впрочем, забота о Церкви не могла быть в глазах астраханского архиерея каким-либо оправданием несправедливостей в отношении к опальному Патриарху. Владыка Иосиф старательно избегал всех сплетен и наговоров на Патриарха царю, ибо одной неправдой, хотя бы и побуждаемой благими намерениями, никогда не исправишь другую неправду. Можно заметить, как, взявшись за дело Никона, владыка Иосиф со вниманием и тщательностью вникает в суть обвинений, согласно которым Патриарх, в порыве гнева на Государя отказавшийся от патриаршества и удалившийся в выстроенный им на реке Истре Новоиерусалимский монастырь, произнес анафемы и проклятья на царя и его ближних.

Прочие лица, назначенные в комиссию, были скорее известны как противники Патриарха, которые заранее вели дело к его осуждению. Из лиц светских расследовать дело избраны были князь Никита Одоевский, составитель знаменитого «Уложения», столь нелюбимого Патриархом, а также боярин Стрешнев, один из главных злопыхателей его при царском дворе. Особое место среди посланников занял грек Паисий Лигарид, митрополит Газский. Среди недругов Патриарха он, несомненно, был первым. Прекрасный оратор и талантливый писатель, обладавший редкостной по тому времени образованностью, он в то же время на греческом Востоке пользовался сомнительной репутацией и собирал вокруг себя множество слухов: часто его называли тайным католиком, а само поставление в Газские митрополиты подвергали сомнению. С Патриархом Никоном Лигарид состоял в давней ссоре. Противники, каждый будучи весьма и весьма горячим и вспыльчивым, без стеснения поливали друг друга грязью. Нечего говорить, что назначение Лигарида в комиссию по расследованию давало в руки ему редкостный случай к сведению счетов. В таких обстоятельствах голос владыки Иосифа оставался единственно взвешенным и спокойным. И только благодаря ему «дело Никона» не переросло в откровенную травлю последнего с опасностью новых расколов и нестроений внутри Русской Церкви.

Обвинение в наведении на царя клятвы было поистине страшным, способным довести разбирательство не только до низложения Патриарха, но и до самой жестокой расправы над ним, из чего неминуемо следовало унижение всей духовной власти в глазах общества и падение роли и силы ее для России. И все же расследование и суд должны были совершиться — только через это Никона можно было лишить патриаршества и избрать на его место нового предстоятеля. К четырем первоиерархам Востока: Дионисию в Константинополь, Макарию в Дамаск, Нектарию в Иерусалим и Паисию в Александрию были посланы грамоты с просьбой прибыть в Москву для обсуждения вопроса о новом предстоятеле Русской Церкви. К предполагаемым срокам прибытия — к маю-июню 1663 г. — был назначен Собор, на котором царским указом всем преосвященным полагалось присутствовать лично, а не через «повольные грамоты», как это происходило обычно.

Патриарх Никон, уходя из Москвы, полагал, что царь будет расстроен его неожиданным отказом от управления Церковью и попросит вернуться. Но время шло, и в своей добровольной ссылке он терял самообладание. Пытаясь поправить положение, он писал письма царю, прося в них о личной встрече. Однако Государь не отвечал и в Москву отрекшемуся от престола иерарху приезжать не велел. Тот снова слал письма, теперь уже в резком и раздражительном тоне. Развязка наступила, когда боярин Роман Бобарыкин, в то время судившийся о монастырских земельных угодьях, заявил, что, дескать, застал 25 июня в Новоиерусалимском монастыре Патриарха в неистовстве: собрав монастырскую братию, тот перед всенощной служил молебен и читал клятвенные слова из Псалтири на царя и его род. Также и 26 июня, по словам Бобарыкина, после литургии в монастыре служился молебен и читались заклятья, а перед молебном Патриарх клал под крест и под икону Богоматери царскую жалованную грамоту, желая навести порчу на Государя.

Царь от всей души взволновался этим известием, ибо проклятие почиталось за страшное наказание, влекущее за собою непременные беды. «Я грешен, — стенал он сквозь слезы перед боярами, — но чем согрешили моя царица, любезные дети и весь дом, чтобы произносить на них клятву истребления?»

Для посылки в Новый Иерусалим собраны были известные уже лица. С великой горячностью и пристрастием они приступили в выискиванию малейших намеков на вину Патриарха. Одному архиепископу Иосифу это поручение не доставляло никакой радости. Не по своей воле он оказался вовлечен в политику и интриги. Чем можно было примирить вражду и восстановить хрупкий мир в Церкви? Как следовало вести себя, чтобы не погрешить против правды? В чем заключалась действительная вина Патриарха? Все эти вопросы предстояло решить в ходе следствия, и нужны были особая мудрость и опытность, чтобы не дать повода к новым спорам и разделениям.

{mospagebreak title= - Служение во благо единства и мира}

Служение во благо единства и мира

 

Большинство русских иерархов к этому времени не хотели и думать о том, чтобы Патриарх Никон снова взошел на престол. Однако, нельзя было осудить невиновного, — это противно Евангельской заповеди (Мф. 19, 18; Мк. 10, 19; Лк. 18, 20). Помимо всего, от руки Патриарха Никона владыке Иосифу довелось в свое время принять поставление в епископский сан. Поэтому, несмотря на разницу взглядов, он не мог не испытывать к Патриарху искреннего почтения.

Дознание проходило сложно. Обстановка в Новоиерусалимском монастыре была чрезвычайно накалена. Допросы, как и ожидалось, переросли в яростную перебранку между Патриархом Никоном и Лигаридом, в которой каждый норовил ударить противника по возможности больнее. Патриарх временами совсем выходил из себя, произнося гневные слова на Государя и церковных иерархов — называя церковный Собор, собравшийся рассмотреть его дело, еретическим, а Государя грозясь «отнести от Церкви». Бояре на это с криком подступали к опальному иерарху и угрожали тут же расправиться с ним. Дыша злобой, они кричали: «Если бы не твой сан Патриарха, за твои злые речи про великого Государя мы бы тебя живого не отпустили». Только присутствие архиепископа Иосифа препятствовало мгновенной расправе.

Досталось и астраханскому архиерею, которого Патриарх упрекал в продажности и отступничестве. Святитель Иосиф, однако, не стал отвечать гневом. С сыновней кротостью он произнес: «Почто, Владыко, уехал? И нас, детей своих, бросил, не известил ни о чем?» В словах этих слышался горький упрек от всей паствы, и Патриарх был вынужден внять оному.

Как ни старались бояре и Лигарид найти улики против Патриарха Никона или уловить его в слове, выходило, что главные обвинения Бобарыкина были подложными. Допросили архимандрита с братией, и все они, хотя и были допрашиваемы поодиночке, с великим пристрастием, показали о молебне 26 июля, что супостатом Патриарх называл самого досадившего ему Бобарыкина, и никаких клятв на царя не произносил. Явных улик, несмотря на горячие, необдуманные слова Патриарха, собрать так и не удалось, а возвести на него какую-то новую клевету не дозволяло присутствие на допросах владыки Иосифа. В итоге «дело Никона» заканчивалось благополучно для всех: тот был согласен добровольно сложить с себя патриаршие полномочия; царь же Алексей Михайлович, не находя оснований предать Патриарха в руки суда светского, отлагал все решения до приезда восточных Патриархов. В Церкви и государстве воцарились относительные мир и спокойствие. Торжества врагов Патриарха не получилось, а тягостные для Русской Церкви смута и междувластие подходили к концу. Вскоре Собор Русской Церкви при личном участии православных Патриархов Востока должен был разрешить вопрос об избрании нового русского первоиерарха.

Со временем выяснилось, что приехать в Москву Вселенский и Иерусалимский Патриархи не смогут, а двум остальным — Антиохийскому и Александрийскому — дорога к Москве оказалась серьезно затруднена. Обычным путем «на Волошскую (Румынскую) и Мунтянскую (Молдавскую) земли проехать им от воинских людей никак нельзя». Путь оставался один: через Кавказ и Астрахань. Именно этим путем и отправились. Через Эрзерум и Каре с большими трудностями достигли Тбилиси, столицы Картлийского царства. Однако же двигаться к Тереку через горы, по причине нападений горцев, казалось опасным. Александрийский Патриарх Паисий в одно время намеревался даже вернуться обратно, и только с большим трудом его убедили не прерывать путешествия, обещая прислать навстречу посольство с отрядом казаков.

Архиепископ Иосиф узнал о намерении восточных Патриархов проследовать в Москву через Астрахань в декабре 1665 г. От царя Алексея Михайловича была прислана грамота, которой повелевалось со всеми приличествующими такому случаю почестями встречать Патриархов в Астрахани, после чего владыка должен был лично сопровождать их в Москву. Воевода Одоевский снарядил корабли, предназначенные для встречи и богато украшенные. 23 апреля 1666 г. они отбыли в Шемаху, а 16 июня оба Патриарха с многочисленной свитой достигли волжского устья.

В Астрахани уже были извещены об их приближении. Архиепископ Иосиф выехал на архиерейском судне на взморье, где в урочище между Бирюльскими островами встретил долгожданных гостей. А в самой Астрахани готовилась торжественная встреча. 21 июня долгожданные гости достигли, наконец, города. Со стен града стреляли пушки, в кремле у Успенского собора собралось духовенство. Во всех городских храмах звонили в колокола. Собралось огромное множество народа — всякий желал видеть заморских первоиерархов. Все время пребывания Патриархов в Астрахани святитель Иосиф повсюду сопровождал их, как писали впоследствии, «всякое служение любочеловечества и странноприимства являя».

Патриархам в Астрахани очень понравилось. Сам город по их замечанию «был многолюден и красен зело». Однако, пребывание восточных гостей в городе было недолгим. Из Москвы пришел строгий наказ «отпустить Патриархов вскоре», и 7 июля большой караван отправился вверх по Волге. Струги снабдили всем необходимым и богато украсили. На пути во многих градах и весях высоким гостям устраивали торжественные встречи. Везде открывались храмы для совершения торжественных молебнов и служб. Народ оказывал небывалое усердие ко встрече. Лицезреть сразу двух вселенских Патриархов казалось для всех подлинным чудом. Каждый, чем мог, желал послужить им и преподнести какой-нибудь дар. Такое отношение православного русского населения и властей глубоко умиляло и радовало гостей, ибо в своих странах они давно свыклись с холодным и жестким обращением властвовавших там мусульман.

6 августа, в день Преображения Господня, караван достиг Царицына, а 20 августа прибыл в Саратов. Отправиться посуху не решались по причине угрозы нападения разбойничьих шаек, путешествие же по Волге проходило спокойно. Несколько потревожил лишь слух, что опальный Патриарх Никон снова затеял игру, для чего послал от себя навстречу гостям гонцов с грамотами. Царь, будучи извещен об этом, тотчас велел оградить Патриархов от таких встреч, послав к ехавшему с ними иеродиакону Мелетию грамоту: «Нам, великому Государю, ведомо учинилось, что от бывшего Патриарха Никона послан тайно ко вселенским Патриархам навстречу грек, или будет татарской породы, или из русских людей, с грамотою и тебе б одноконечно того смотреть и беречь накрепко, чтоб того человека до вселенских Патриархов не допустить, и поймав его с тою бывшего Патриарха Никона грамотою прислать к нам, великому Государю к Москве».

В Симбирск Патриархи прибыли 16 сентября и пробыли здесь около десяти дней. Местный протопоп Никифор, имея в своих руках верховную церковную власть в городе, ратовал за двуперстие и смущал паству неприятием новых обрядов. Когда об этом стало известно Патриархам, они попытались было вразумить Никифора, но никакие их увещания не действовали. Раскол здесь имел самое большое и пагубное распространение, отчего многие местные жители отказывали высоким гостям во внимании и почтении. Наглядно видна была всем огромная разница между местной церковной жизнью и православной Астраханью, питаемой от примера и наставлений своего любимого архипастыря, владыки Иосифа.

6 октября Патриархи приехали в Арзамас, а 7 числа из Москвы сюда прибыл окольничий Петр Хитрово. 9 числа они вместе выехали в Муром. Навстречу им для подобающего приема Государь выслал полковника Артамона Матвеева. 21 октября, встретившись с ним, Патриархи прибыли во Владимир. Все это время архиепископ Иосиф, по просьбе царя и самих Патриархов, был рядом, заботясь об удобстве гостей, и это обстоятельство чрезвычайно расположило и сблизило иерархов разных народов между собой.

Наконец, по прибытию Патриархов в Москву, 7 ноября 1666 г. было положено начало Большому собору. Первая его часть была всецело посвящена рассмотрению дела Патриарха Никона. Его привезли в столицу из Воскресенского монастыря для ответа по обвинениям. Ситуация складывалась явно не в его пользу. Тем не менее, он с первых шагов повел себя в отношении Собора крайне неуважительно, не соглашаясь признать правомочность такого суда над собою. В порыве гнева он укорял и бесчестил даже гостей, Восточных Патриархов. «Всех против себя восстановил...», — как писали о том современники. 12 декабря Патриарху, наконец, было вынесено соборное осуждение. Он был низложен, лишен архиерейского сана и сослан на покаяние в Ферапонтов монастырь в Белозерский край. Подробное описание обвинений дает, в частности, Черниговский епископ Лазарь Баранович, которого никак нельзя отнести к неприятелям Патриарха, а, скорее, наоборот — к числу архиереев, с сочувствием смотревших на его деятельность. Он свидетельствует против него, что тот «...самовольно отказался от престола, всенародно, в виду клира и народа, сложил с себя патриаршие отличия... сам отказался, слагая причину удаления своего с престола на гнев царский, но смирение все бы победило...» Доказано было со стороны царя, что он не подвергался никакому преследованию, но незаконно оставил свою паству. «Смирение одержало бы верх, но оно оскуде», — пишет далее Лазарь. В порыве гнева осужденный укорил и Восточных Патриархов за то, что они, «лишившись своих престолов, беззаконно требуют его к суду...» По этому хорошо видно, что осуждение Патриарха Никона происходило уже не из-за политики, а по причине полной неспособности Патриарха Никона поддержать в Церкви мир и согласие.

В то же время постановления и реформы, предпринятые бывшим Патриархом, были одобрены всеми — как русскими, так и греками. В первую очередь, это касалось книжных исправлений, которые Собор признал необходимыми и мудрыми, а всех, «вносящих в Церковь раскол и держащихся одних только старопечатных книг и мнимо старых обрядов и не покорявшихся Церкви, не принимавших от нее новоисправленных книг и вместе с тем считавших эти последние книги исполненными ересей и самую Церковь называвших еретическою, и утверждавших, что Церковь более не Церковь, архиереи ее не архиереи, священники не священники и все ее Таинства и чинопоследование осквернены антихристовою скверною, то есть раскольников, если они не раскаются и не признают правоты Церковной», — осудил и отлучил от общения церковного.

Уладив на Московском Соборе все вопросы, Святейшие Патриархи Макарий и Паисий не замедлили вспомнить о своем гостеприимном хозяине и заботливом спутнике, который провожал их до самой Москвы, — архиепископе Иосифе. Они просили царя Алексея Михайловича почтить астраханского владыку Иосифа саном митрополита. На приеме, данном в их честь в царском дворце, они говорили: «Прилежно молим тебя, благочестивый и боговенчанный Государь, благоволи почесть сотворить сему преблагому архиерею». Царю такое их пожелание было по нраву. Он, в свою очередь, стал вспоминать обстоятельства путешествия Патриархов в Россию — как они, не имея возможности ехать через Молдавию и Малороссию, предприняли путешествие через Кавказские горы и по Каспийскому морю, и как на ладьях достигли пределов державы Московской и ее «благознаменитого града Астрахани». Заключая рассказ, царь Алексей Михайлович добавил: «И так не иных ради дел, а только Божиим смотрением приведены были вы в град Астрахань, чтобы и сей предревний царский престол украсился вашим пришествием». Этим указывалось, что путь через Астрахань, равно как и прошение возвести астраханского святителя в митрополиты ниспосылались им свыше, по особому Промыслу Божию. Отвечая на это, освященный Собор повелел: «Прежде бывшему града Астрахани архиепископу Иосифу быти митрополитом Астраханским и Терским». Этим отмечались заслуги в служении Церкви не только самого владыки Иосифа, но и успехи всей молодой Астраханской епархии. Честью митрополии были отмечены труд и молитвы нескольких поколений выдающихся церковных деятелей — архиереев, монастырских настоятелей, наставников-старцев, которые подвизались на русском Полудне.

17 марта, в четвертую неделю Великого поста, на торжественном богослужении по случаю именин Государя, архиепископ Астраханский Иосиф был посвящен в митрополиты. Патриархи на него «сак (саккос) возложили и аксиос пели». Молитву совершали оба высоких гостя — Паисий Александрийский и Макарий Антиохийский. Астраханский архиерей отныне носил саккос, в то время составлявший богослужебную принадлежность одних только Патриархов и лишь иногда, в исключительных случаях, старейших митрополитов. Прочие же архиереи Русской Церкви, вплоть до эпохи Петра, для богослужения облачались в фелонь, только, в отличие от священников, в фелонь особую, крестчатую.

Саккос, возложенный на святителя Иосифа, привез с собою из Александрии Патриарх Паисий. Это было весьма древнее архиерейское облачение, подлинная святыня Церкви, сшитая из шелковой сученой с золотом ткани и богато украшенная медальонами с образом благословляющего Спасителя-Архиерея. Каждый образ имел при себе надпись по-гречески: «Великий Архиерей», а между образами Спасителя располагались четырехконечные кресты с серафимами. Саккос для святителя Иосифа стал благословением на труды в новом, еще более славном достоинстве. 8 июня была издана особая Патриаршая грамота: «Иосифу, митрополиту Астраханскому и его приемникам на вечное утверждение и в память и в подражание, да и прочий наставятся верно последовать и покорятся вселенским Патриархам, которые труждаются и подвизаются об укреплении и укоренении благочестия, даже до пролития крови». Грамота эта весьма подробно изъясняла причины, по которым Астраханская кафедра возвышалась на такую «величайшей достойности степень». В ней говорилось, что «возвысился и почтен был град Астраханский саном митрополичьим, так как и прежде был царствующим градом Скифов, вокруг него обитающих, и как пребодрейшее око Всевидящего Бога, сквозь все проникающее, своим изволило благоговением, чтобы и этот град был подчинен прекрепчайшему повелительству богохранимой Москвы и восприял благочестие и веру Православную, являя собою величайшую надежду для стран христианских».

Вместе с митрополичьим достоинством, астраханским архиереям давалось и третье место между архиереями всех епархий, после митрополий Новгородской и Казанской. Особо подчеркивалось, что и в государственной иерархии Астраханский престол отныне должен именоваться третьим престолом «великого преименитого Российского царства», после Московского и Казанского царств. В числе привилегий митрополитам было даровано право совершать в неделю Ваий (Вербное воскресение) чин «хождения на осляти», т. е. молебного хода, напоминающего вступление Иисуса Христа в Иерусалим. Во время этих предпасхальных торжеств архиерей восседал на лошади в специально устроенном кресле, тогда как народ постилал на дорогу, под копыта коня, одежду и возглашал громко: «Осанна!» Подобное право было утверждено за митрополитом Иосифом Патриаршею грамотою от 2 июля 1667 г.

По окончании Большого собора в Москве, примерно в конце лета или начале осени 1667 г., митрополит Иосиф возвратился в родную епархию. Дорога домой была для него весьма радостной, но, в то же время, печалило дальнейшее распространение в Поволжье раскола. Повсюду стояли пустые деревни, обочины были усеяны костями животных, поля оставались непахаными. После осуждения старообрядцев обоими Московскими Соборами среди старообрядцев распространилось убеждение в близкой кончине мира. Повсюду слышались толки о том, что, дескать, настали последние времена, и вскоре померкнет солнце, звезды спадут с неба, а земля вся сгорит. Число 666, число зверя, казалось, уже обретало реальные очертания и вошло в мир — неотвратимо и окончательно. Год 1666-й от Рождества Христова, заключавший в себе это страшное сочетание цифр, будто указывал на надвигающуюся скорую катастрофу.

Собор против старообрядцев, состоявшийся в этом году, еще более усилил их страхи — в этом как будто угадывали начало гонений антихриста и покорившейся ему Церкви. Антихристом объявлялся то Патриарх Никон, то Государь Алексей Михайлович, а то даже и сам папа Римский, под властью которого, по мнению старообрядцев, пребывали и царь, и бывший Патриарх, и вся Церковь. Ревнители старой веры готовы были пострадать за свою мнимую правду и усердно готовились к часу, когда трубный глас Архангела возвестит о кончине вселенной.

Раскольников было особенно много в Нижегородских и Костромских землях. Сюда толпами собирались люди, постясь и молясь, принося друг другу покаяние в согрешениях и приобщаясь Святых Даров, оставшихся от священников дониконовского поставления. Одни, запостившись, погибали голодной смертью, другие уходили в леса и овраги, где, надев чистые рубахи и укутавшись в саваны, ложились в выдолбленные из древесных колод гробы и заунывным, протяжным, за душу хватающим звуком пели погребальные песнопения и стихи. Голодная скотина, брошенная на произвол судьбы, бродила без пастухов, жалобным мычанием вторя этому заунывному пению лежащих в гробах хозяев. Мордва, а вместе с ними и русские, не увлекшиеся расколом, приходили и забирали себе беспризорный скот, дочиста расхищали оставленные раскольниками деревни.

Встречаемое на пути представляло ужасное зрелище. Можно было воочию видеть, какое великое неустройство терпела Церковь из-за неумеренной ревности о букве обрядов, привязанности к старым порядкам. Достаточно было священноначалию пойти на незначительные перемены, как огромное число верующих, не только мирян, но и пастырей, пришло в непослушание властям, церковным и светским. И что это была за вера и верность? «Что старо, то свято», — таков оказался на деле Символ веры старообрядцев. Раскол в Русской Церкви и русском обществе не был случайностью. Он вывел на поверхность какую-то коренную неправду всего народного миропонимания и жизнеустройства уходящей эпохи.

Во всех городах, бывших на пути следования владыки Иосифа, — в Саратове, Царицыне, Черном Яре — собирал новонареченный митрополит паству и проповедовал против раскола. В доказательство он указывал на подаренный ему Вселенскими Патриархами саккос с изображениями на нем четырехконечных крестов и Спасителя с троеперстным благословением. Эти христианские символы были приняты Церковью с самых древних времен, и хулящие их с очевидностью проповедовали не что иное, как только свои превратные мнения.

Путешествие владыки Иосифа близилось к концу. С невиданным воодушевлением и признательностью астраханцы встречали того, чьими молитвами и трудами их город оказался возведен на высоту митрополии и третьей столицы во всей Русской державе.

{mospagebreak title=ЧАСТЬ III. C МОЛИТВОЙ ПРОТИВ СМУТЫ Разин: черный вихрь над Поволжьем}

ЧАСТЬ III. C МОЛИТВОЙ ПРОТИВ СМУТЫ

Разин: черный вихрь над Поволжьем

 

В то время, когда святитель Иосиф в Москве был жалован милостями царя Алексея Михайловича и Восточных Патриархов, у границ его родной епархии, на вольном Дону, уже собиралась новая гроза, разразившаяся вскоре над Русской землей. Имя несчастью было — Степан Разин.

И теперь еще находятся люди, готовые изображать атамана Разина «борцом за народное счастье». В деяниях его тщатся увидеть какую-то особенную правду и удаль, желание безудержного веселья и вольницы, якобы искони присущее русской душе. Но где то народное благо, ради которого, как говорят, поднят был Дон, Яик и Поволжье? Быть может, удалой атаман приносил с собой лучшие условия для труда и общественных отношений? Быть может, учил народ состраданию, взаимной помощи и нравственной жизни? Нет, везде, где только появлялись разинцы, тотчас нарушалось течение жизни, занимались пожары и проходили публичные казни, а вместо законных порядков и христианского нрава воцарялись пьяный разгул, воровство и жестокость. Бывало, подгулявшие разинцы для потехи могли расстрелять всех собак по дворам, а добрым родителям приходилось уберегать от насильства молодых дочерей, неделями держа взаперти их по чердакам и подвалам.

Тем более сам Разин, управлявший своей беззаконной ордой, не предпринял ни единого шага, чтобы на подвластных ему территориях принести народу мир и спокойное благополучие. Повсюду руководила им какая-то потаенная, ему одному ясная выгода, и «благие дела», которыми иногда любил щегольнуть Стенька, представляли на деле приманку и сети, ловко расставленные, чтобы создать атаману имя и уловить легковерных. Коварство и изобретательность его были порой столь изощренными, что современники и сподвижники Разина сами боялись его, приписывая своему атаману сверхъестественные способности и почитая за чародея. Слухи эти, по-видимому, имели под собой основания: с особенной яростью и кощунством Разин глумился над святынями и обычаями христианскими, предавал смерти и мучениям служителей Церкви.

Для Руси Степан Разин был коварным и страшным обольстителем, подлинным оборотнем, который то отправлялся пешком в богомолье на далекие Соловки, а то, сбрасывая с себя личину добра, хулил принародно Христа и святых. Что-то демоническое угадывалось в его облике, и толпа, собравшаяся вокруг, отчетливо чувствовала присутствие в атамане этой магической силы. В самом взгляде его было нечто одновременно повелевающее и обаятельное: так притягивает взглядом змея свою жертву перед тем, как увлечь и пожрать. Ни к кому не испытывал жалости Разин, даже к себе самому. Чужими страданиями он забавлялся, а свои презирал, будто в нем не было ничего страдающего и любящего, ничего человеческого. Ненавидел он лютою ненавистью всякий закон. Только свою волю и желания считал единственным правилом и сам шел во всем за своими внутренними голосами. Жил, деля трудности и невзгоды со всеми «разбойничками», и от этого слыл между ними своим, близким к народу, героем, который целиком отдает себя «общему делу».

Предание повествует, что причиной, первоначально повлиявшей на Разина, было желание отомстить за брата. В 1665 г. донские казаки участвовали в походе против поляков. Одному атаману отчего-то наскучили военные тяготы, и он, повернув казачков, ушел самовольно из стана. Воевода Юрий Долгорукий, однако, не стал церемониться, а перехватил и вернул дезертиров, казнив атамана-предателя. Фамилия его была Разин, и был это старший брат Стеньки.

Правда, рассказывают и другую легенду, согласно которой Степан Разин имел какое-то отношение к царскому роду и втайне желал стать царем. Так или иначе, у этого человека хватило сил и дерзости внушить недоверие к власти, расколоть Русь на два враждующих лагеря. Долгое время он представлялся «слугою царя» и звал народ восстать против засилья бояр и начальных людей. Почва для возмущения была здесь рассчитана точно. Повсюду в народе зрело недовольство начальниками и приказными людьми. Надежды Руси были обращены к Государю, олицетворявшему Божию правду, однако добраться до царя было трудно. Говаривали, будто бояре нарочно скрывают от него правду, мешают увидеть народные бедствия.

Это играло на руку Разину. В 1667 году на Дону случился неурожай и установилась необычайная дороговизна. Множество слонявшихся беглых, кормившихся поденной работой, остались без пропитания. Все они были готовы заняться разбоем, только бы подобрался умелый и умный главарь. Стеньке оставалось лишь кинуть клич, как сотни удальцов тотчас собрались подле него.

На Дону ватаге делать было нечего, а вот по матушке-Волге ходило множество торговых судов, груженных различным товаром, и было чем поживиться. В апреле Разин переправился на Волгу, где напал на весенний речной караван. Каждую весну или осень в Нижнем Новгороде или Астрахани собирались суда, которые под охраною стрельцов отправлялись в далекое плавание. Этой весной караван, шедший из Нижнего, был остановлен большой шайкой разбойников. Силы были неравными: у Разина была тысяча казаков, и стрельцы против них не могли устоять. Стенька снисходительно объявил, что не будет обижать никого, а накажет начальников и хозяев. Тогда стрельцы и команда, недолго думая, изрубили начальника симбирского отряда, боярского сына Степана Федорова, и принялись огнем пытать целовальников, допытываясь, где деньги. На судне, везшем казенный хлеб, повесили приказчика, торгового человека по фамилии Шорин; на патриаршем насаде (грузовом судне) учинили расправу над монахом-надзорщиком, а товары разграбили. Не побоялся атаман ни государевой власти, ни Божьего гнева.

Когда в августе из Москвы в Астрахань волжским путем возвращался поставленный в митрополиты владыка Иосиф, повсюду на глаза ему попадались следы Разинских похождений. Жители только и говорили, что о разграбленном караване и расправе на патриаршем насаде. Особенно удивлялись, что атаман не взял царской казны, бросив ее на берегу вместе с донага раздетым, как бы в насмешку, государевым провожатым.

Завороженные лихими победами атамана, местные жители считали его чародеем и рассказывали небылицы про то, как он останавливает плывущие корабли особым своим ведовством. Будто есть у него кошма, на которой можно и по воде плыть, и по небу летать. Как завидит атаман судно, сядет на кошму и полетит. Долетев, станет над ним и кликнет колдовской клич: «Сарынь на кичку!» От этого клича суда останавливаются, а народ на них цепенеет.

В Царицыне митрополита Иосифа поджидали еще более горькие вести. Разин, разжившись судами, ружьями и различным припасом, подплыл к городу. Со стен готовились было палить, но ни одна пушка не выстрелила. Воевода Унковский не знал, что и думать. О чародействе Разина здесь уже были наслышаны и готовились к любым неожиданностям. Однако Разин на город приступом не пошел, а прислал есаула Ивашку Черноярца, который потребовал с горожан наковальню, меха и кузнецкую снасть. Царицынский воевода отказать не посмел: «Что ж буду делать, — сетовал он, — этого атамана ни сабля, ни пищаль не берет, и он своим ведовством все войско свое бережет!» Святитель Иосиф, услышав такие речи, увещевал и Унковского, и царицынское духовенство не впадать в малодушие и маловерие, а во всем полагаться на Бога. Однако избавить людей от страха перед ведовством Разина было непросто.

В Черном Яру святитель услышал ту же историю о колдовской силе Разина, при появлении которого замолчали все черноярские пушки. Владыка снова призвал свою паству никаких чар не бояться, а усерднее призывать Бога на помощь. Черноярцы оказались благоразумнее. Перед образом Спаса в Храме Воскресения Господня они просили прощения и принесли клятву твердо стоять за святую православную веру, царя-батюшку Алексея Михайловича, а злодеев никаких к себе не пускать.

В Астрахани были известны последние новости о мятежниках. Казачки баловали теперь по Каспийскому взморью. Еще в июне они прошли волжский проток Бузан, и много рабочих ватаг, работавших на учугах, одна за другой пострадали от их нападения. Из Астрахани выслали к ним с увещанием воеводу Семена Беклемишева со стрельцами. Тот надеялся разрешить дело миром, для чего, явившись на струг к самому Разину, пытался образумить его. Однако атаман был уверен в своих силах и безнаказанности и не желал ничего слушать. Воеводу сперва приказал за ноги подвесить на мачту, а после, вдоволь наиздевавшись, пробил тому руку чекалом и отпустил, говоря: «Иди, покажи астраханскому воеводе мою метку. Пусть знает, с кем дело имеет!» Стрельцов же, напротив, ласковым голосом уговаривал в Астрахань не идти, а идти с ним на вольную жизнь. Поколебавшись, те согласились: отстали от Беклемишева и пополнили ряды разинцев.

Некоторое время еще «казачки» пошалили на взморье, а затем Разин с основными своими силами направился к Яику. В это же время монахи Преображенского монастыря, работавшие на учуге Чурка, прибыли в город с известием о чрезвычайном событии, свидетелями которого им довелось быть. С их слов, казаки, ограбив учуг, делили между собою награбленное добро. Здесь оказалось немало церковных вещей, награбленных в храмах и монастырях. Среди прочего особенно выделялась большая икона Божией Матери, называемая «Одигитрия» или «Смоленская», в богатом окладе. Содрав с нее ризу, разбойники решили сам образ сжечь. Разложили дрова и подожгли, однако от полыхнувшего пламени тут же ослепли и в ужасе разбежались. Икону с обгоревшим краем волнами принесло на Феодоритов бугор. Здесь ее подобрали монахи.

Слушая эту историю, владыка Иосиф не на шутку встревожился. Он вдруг ясно увидел, какую беду несет с собою этот новый «герой». Не просто разгул и разбой — воровские шайки постоянно промышляли на астраханских землях. Вместе с Разиным на Русь надвигалось открытое святотатство и отвержение православных святынь.

Но Бог не бывает никем поругаем. Икона, пострадавшая от разбойничьих рук, с особенным трепетом была принята братией и очень почиталась впоследствии. С Феодоритова бугра ее перенесли на учуг Чурка, в выстроенную там церковь святителя Николая Чудотворца. С тех пор тысячи и тысячи астраханцев приходили поклониться Смоленскому образу Богородицы со следами огня, явственно различимыми на одном из краев.

{mospagebreak title= - Предвестники бедствий}

Предвестники бедствий

 

Между тем страшные знамения возвещали астраханцам грядущие бедствия. 4 января 1668 г. в Астрахани ощущалось землетрясение такой силы, что храмы дрожали, а куры с насестов падали. Давно здесь такого не помнили. Персидские купцы приносили известия и того страшнее: говорили, что в Шемахе от землетрясения три части города ушли под землю вместе с домами и со всеми их жителями; в Терском городке, в одну из пятниц, были такие три подземные удара, что хоть какой человек, а не устоял бы на месте. Ужас объял астраханцев: «Неложно вольный свет переменяется», — говорили они меж собой. «Настали последние времена, настали», — вторили им другие. А убогие на соборной паперти возвещали, что по грехам астраханцев скоро и Астрахань вместе со всеми провалится в тартарары — «прямешенько в ад, уподоблясь Содому и Гоморре».

Хуже всего была смута в сердцах. Святитель Иосиф ясно видел, что многие из астраханцев были не прочь при случае бросить дела и идти к Стеньке, в разгульную вольную жизнь. «Нет в людях страха Божия, — сокрушался святитель, — многими пороками преисполнены, наипаче пьянством и курением табаку, чему научились от иноземных купцов. За сими пороками и другие следуют — небрежение к святыне, к храму Божию, непосещение службы церковной и неуважение к сану священническому, а за сим может последовать и измена Государю и Церкви Православной. И что горше видеть отцу, как не погибель чад своих?» С церковного амвона он наставлял паству, указывая на Божий знамения как на предвозвестников страшного Божьего суда. «Как Ниневия покаялась, по внушению пророка Ионы, и отпала от своих беззаконий и помиловал ее Господь и не покарал жителей ее за великие и тяжкие грехи — так и вас Господь помилует и не допустит вашей погибели, если покаетесь и исправите пути ваши». Многие плакали и тут же в соборе решили между собою понести строгий пост, «учинив заповедь: ни вина, ни пива не пить, ни винограду ни есть, а паче табаку не курить, а кто станет пить вино и табак держать, того смертию казнить».

Разин же, зазимовав в Яицком городке, выжидал и обдумывал, что предпринять дальше. Вскоре до его слуха дошли вести из Персии о страшном землетрясении, постигшем эти края: города лежали в руинах, много народу было побито. Персидское побережье, таким образом, представляло собой легкую поживу для Разина. 23 марта 1668 г. его армада вышла в открытый Каспий. В Астрахани точно не ведали, куда ушел Разин, однако же воевода с приказными людьми вздохнули с большим облегчением. Надеялись, где-нибудь сгинет сорвиголова, избавив всех от хлопот. Однако тревожные знамения продолжались — в Церкви Рождества Богородицы, что посреди Белого города, многие астраханцы слышали с полуночи до седьмого часа «зык колокольный». Странным показался им «зык» — как бы идущий из-под земли, из преисподней. Убогие на паперти вновь заголосили: «Звон сей — Божьего суда знамение, последние часы наши считает, скоро придет и конец!» А 27 апреля в другой церкви Белого города — Воздвиженской — слышен был шум, будто от бранной битвы, и снова по городу пронеслась молва, что не миновать бедствий. «Лихой злодей точит меч на астраханский венец, — говорил владыка своим приближенным. — Трижды предупреждал нас Господь, и не вразумился народ. Не миновать нам беды!»

Направившись к югу, разбойная флотилия скоро достигла берегов Дагестана. Здесь Разин чуть не дочиста сжег Дербент и Баку, и мирные жители везде в ужасе разбегались. Достигнув Гиляна, он стал просить персидского шаха принять его в свое подданство, а сам тем временем вместе со своими молодцами кутил в Реште. Казаки вели себя шумно и вольно, будто хозяева, — брали, что хотели, платить не платили и, наконец, упившись вина до беспамятства, учинили настоящий погром. Местные жители собрались для отпора: напав на непрошеных гостей, перебили часть, а остальным пришлось уносить ноги на струги. Сам атаман здесь едва не погиб, казаки заслонили его своими телами и без чувств пьяного вынесли к морю.

Отплыв от Решта и придя в чувство, казаки напали в отместку на Фарабад, оставив его весь в развалинах, как после землетрясения. Здесь Разин повелел разбить стан и, окопав его валом, остался в нем зимовать. В глазах всех окружавших его Стенька становился героем. Ограбив дочиста Персию, и без того пострадавшую от подземной стихии, он выставлял себя защитником веры Христовой, пришедшим для того, дескать, чтобы освободить находившихся в рабстве невольников-христиан. Казаки похвалялись везде, что служат Московскому Государю и, идя войной на персидские земли, выполняют царскую волю. Русский посланник в Исгафане отчаялся разубеждать персов в том, что Разин — изменник, и что против него в России посланы войска. Его словам мало верили.

Зима 1668-1669 гг. выдалась для разинской вольницы трудной. Из-за нехватки хорошей воды то и дело вспыхивали болезни, уносившие жизни многих казаков. С наступлением теплого времени персы, раздраженные бесчинствами Разина у своих берегов, собрались с силами и решили дать морской бой. В июле большая персидская флотилия под командованием Менеды-хана выступила навстречу казацким стругам. Увы, доблестно сражаясь на суше, на море персидские воины оказывались совсем беззащитными, словно младенцы. Несмотря на перевес в силах, они потерпели сокрушительное поражение. Это была самая громкая из побед Разина, которая принесла ему славу удачливого и хитроумного военачальника.

Горделиво прохаживался Стенька по палубе струга. На плечах — шуба соболья с персидским царским гербом; рядом — персидская княжна-пленница. Чудилось Стеньке: вот, он — в царских палатах в Московском кремле, и у ног его причитают поверженные противники.

В Астрахани уже знали о похождениях Разина у персидского берега и готовились встретить его. Впрочем, больше уповали на то, что не рискнет Стенька сунуться в волжское устье, где на каждом шагу заставы, а проплывет по пути более безопасному — по реке Куме, прямиком к вольному Дону. И все-таки воевода Прозоровский опасался со стороны Разина каких-либо каверз. Посланные им дозорные то и дело отправлялись по протокам разведывать: не плывут ли казаки? Но никто не мог знать, что Разин уже совсем близко и на сей раз нацелился на саму Астрахань с ее богатым купечеством и кремлевской казной.

Сразу после победы над Менеды-ханом, казацкие суда повернули круто на север и, подхваченные попутным ветром, понеслись от персидской земли восвояси. Шли они мимо безлюдных туркменских берегов и, не встретив никого на пути, через месяц достигли Волжского устья. План атамана был прост — неожиданно подойти к Астрахани и овладеть ею с ходу. Как говорят, либо пан, либо пропал: можно было все выиграть или все потерять. Взяв Астрахань, стать хозяином всего Русского Юга; проиграв же, надолго расстаться со властью и славой.

Стенька верил своей удаче. Только усталость с пути да большое число заболевших на стругах заставили его искать передышки. Чтобы собраться с силами, отправить на берег больных и пополнить запасы продовольствия и воды, решили коротко остановиться на одном из волжских рыбных учугов. Выбрали ближний — архиерейский промысел Басарга.

В Астрахани тем временем отмечали Преображение Господне. Над городом плыл праздничный перезвон, готовились освящать плоды — яблоки и виноград, когда митрополит Иосиф, произнося молитву: «Призри Господи на виноград сей и виждь, егоже насади десница Твоя», — почувствовал с собой что-то неладное. В глазах у святителя помутилось, западная стена собора стала таять, и на месте ее открылось безбрежное море. Волны несли по нему множество кораблей, и суда эти, врезаясь в людскую толпу, стоявшую в храме, превращали ее в кипящую, клокочущую кровавую пену. Владыка качнулся и, если бы не иподьяконы рядом, то непременно упал. В эту ночь, с 6 на 7 августа 1669 г., Разин со своими «разбойничками» напал на учуг Басарга.

Митрополит Иосиф тогда нашел в себе силы продолжить богослужение. Короткое недомогание окружающие сочли позволительным в его годы (святителю шел уже восьмой десяток). И только владыка знал полную правду: видение предвещало беду, которая надвигалась на Астрахань. Затворившись в келий, он стал усердно молиться, прося Богородицу помиловать Астраханскую землю, не допустить кровопролития и разорения в ней. И Пречистая вняла молитвенным просьбам святого старца…

Учуг Басарга давно принадлежал астраханским архиереям и был хорошо обустроен, представляя из себя городок, обнесенный деревянным частоколом с башнями по углам. Внутри располагались склады и ледники с сушеной, вяленой и замороженной рыбой, а также деревянная церковь, где служили для архиерейских работных людей учужные черные попы (иеромонахи). В городке находились охранники с пищалями и пушчонками. Их сил было достаточно, чтобы защитить промысел от нападения каких-нибудь мелких воровских шаек, однако они не могли совладать с неожиданно налетевшей на учуг разинской разбойной армадой.

Никто из работников не успел убежать. Чтобы сохранить скрытность, Стенька велел всех схватить и запереть в церковь под стражу. Казаки тут же разграбили склады и запасы вина, затеяв на радостях шумное пиршество. Разин не препятствовал этому — дал всем гулять до утра, а на рассвете решил идти дальше, на Астрахань. К вечеру разгоряченные от вина разбойники взялись за дележку добра, награбленного по дороге. Были здесь многие драгоценности, пушнина, иконы и вещи изящной работы. Особенно привлекала внимание икона Божией Матери «Феодоровская» — в окладе необыкновенной красы.

Атаман, увидав блеск самоцветов, положил на нее свой бунчук — знак атаманской власти, указывая тем самым, что забирает икону себе. Никто не перечил. Тогда, с диким хохотом, будто объятый безумием, Стенька сорвал с нее драгоценную ризу, а образ отшвырнул прочь от себя, в ночную черную воду.

Утром, едва проснувшись, «разбойнички» погрузились на струги, намереваясь идти на Астрахань. Атаман занял место на носу своего «Сокола» и зорким глазом высматривал город вдали. И вдруг впереди атаманского судна поднялся огненный вихрь. Это из воды появилась икона — та самая, «Феодоровская», которую Стенька во время ночной пирушки бросил от себя в воду. От лика Пресвятой Девы исходило невиданной силы сияние. Казалось, огненные стрелы летели в казаков. Все пришли в неописуемый ужас и, повернув струги, понеслись стремглав вниз, назад к морю. А икона в огненном столпе провожала казаков, не давая опомниться.

Далеко в море, придя в себя, атаман пробовал было повернуть свое войско назад, но казаки тряслись от страха и не слушали его слов. Стеньку так и распирало от ярости, и он сгоряча зарубил насмерть несколько человек, угодивших ему под руку. Однако и эта жестокость ничего не могла изменить. Сама Матерь Божья прочно заступала им путь. Знамение Ее было явлено через Феодоровский образ, почитаемый на Руси покровителем царского дома Романовых.

Вскоре икону обнаружили у учуга работные люди — те, кто остался в живых после разинского налета. Она качалась в волнах неподалеку от пристани. Образ отнесли к местному священнику, черному попу Иосифу, по прозвищу Оселка. Тот благоговейно поставил ее в церкви. Впоследствии известия о чудесном знамении, бывшем от этой иконы, достигли Астрахани. Иосиф Оселка взял икону и отправился с нею к владыке, свидетельствуя о чуде. Долгое время эта святыня оставалась в архиерейских покоях. После кончины святителя Иосиф Оселка перенес ее на монастырский учуг Иванчуг. Здесь явленный образ Божией Матери со временем оказался прославлен многими новыми чудесами.

{mospagebreak title= - Поражение или победа?}

Поражение или победа?

 

После необычного происшествия Разин совсем потерял власть над казаками. Несмотря на угрозы и ругань, те никак не желали идти к Астрахани. В бешенстве Разин метался по взморью: напал на две персидских бусы, везших подарки московскому царю от персидского шаха, и, в конечном итоге, пристал к Четырем Буграм, где повелел разбить стан. Остров был необычайно удобен для обороны: все берега его поросли камышом, и пристать удавалось только в единственном месте. Отсюда шел узкий проход наверх, к стану, раскинувшемуся на самом высоком бугре, откуда окрестности просматривались на многие версты. Здесь Стенька решил выжидать.

В Астрахани скоро прослышали о появлении Разина. Навстречу выслали войско во главе со вторым воеводой князем Семеном Львовым. Под началом у Львова было до четырех тысяч стрельцов на тридцати шести стругах. Продвигалась эта флотилия быстро и в короткие сроки достигла Четырех Бугров, где засел Разин. Мятежное войско могло чувствовать себя здесь, как внутри неприступной крепости, однако, завидев флотилию Львова, неожиданно пришло в панику. Разин пытался наладить отпор, но безуспешно. Увлеченный толпою, он вместе со всеми вынужден был спасаться на стругах, отходя дальше в море.

Львов шел следом. Чем дальше, тем тесней царское войско охватывало кольцом казацкие струги, прижимая их друг к другу и лишая маневра. Казалось, ничто уже не избавит мятежников от сокрушительного поражения. И вдруг воевода объявил о намерении вести переговоры. Взойдя на струг Разина, посланник воеводы зачитал царскую грамоту о помиловании. В ней говорилось, что казаки могут спокойно ехать на Дон с условием, что отдадут все пушки, отпустят служилых людей, а с морских стругов пересядут в речные. Кроме того, грамота требовала освободить персидских пленных, взятых на посольских судах, и вернуть с ними подарки из Персии для Московского Государя.

Нечего и говорить, как ликовал Стенька, видя подобный поворот событий. Судьба опять улыбалась ему, и из беглеца и смутьяна он сразу же делался великим героем, которого своей милостью лично жалует царь. Теперь легко было убеждать народ в том, что действует он от имени Государя, а воюет с засильем бояр-притеснителей. Однако же Стенька никак не мог взять в толк: отчего Львов решил пощадить его и пошел на уступки? Причина этого неожиданного поворота событий станет понятна несколько позже. Второй воевода, как выяснится, имел в отношении Разина и его войска свои личные интересы и планы.

Что же касается грамоты о помиловании, то Государь Алексей Михайлович, действительно, намеревался даровать свою милость мятежным казакам. Непрестанная, длящаяся уже около столетия война с Польшей совсем обескровила Русь. Никак нельзя было допустить еще новой войны на Юге. Однако, условия для помилования были совсем иными, чем те, которые предложил Львов: полная сдача мятежников на волю властей, разоружение их и рассылка по разным стрелецким приказам (полкам) астраханского гарнизона. Не могло быть и речи о том, чтобы позволить разбойной флотилии идти к Дону по Волге. В случае, если мятежники бы отказывались сложить оружие, следовало отбить их от волжского устья и на Дон не пускать, а направить пустынным путем — рекой Кумой и далее степью.

Но Львов решил все по-своему. Стрелецкие суда расступились, пропустив казаков к Астрахани, и построились следом. Со стороны могло показаться, будто это почетный эскорт вышел навстречу Разину чествовать его, как героя. Разинцы плыли, сохраняя при себе все оружие. Это были не пленники, а крепко организованное войско, способное в любой момент показать свою силу.

Прибыв в Астрахань 22 августа, воевода Львов известил Прозоровского, что по Волге к городу движутся казаки, «смягченные царскою милостью». Прозоровский сперва отнесся с сомнением к такому решению Львова, но тот уверял, что они извлекут великую выгоду. Государь, по его словам, получит храброе и сильное воинство, прославившее уже себя в войне с иноверцами, а астраханцам удастся избежать неприятностей и напрасных потерь. Прозоровский стал колебаться, но в этот момент в приказную избу вошел митрополит Иосиф. Его уже известили о самовольном поступке второго воеводы, и он ожидал объяснений от Львова.

Львов не хотел признаваться в ошибке и упорно стоял на своем: мол, все правильно сделал, «смирив» целое войско, а митрополит просто не понимает или завидует этой его удаче. Наконец, спорить устали, и Львов вышел из приказной избы, напоследок махнув рукой — дескать, что сделано, то сделано, обратно не повернешь.

Остановить разинцев было, и вправду, невмочь. Митрополиту Иосифу с Прозоровским оставалось решать, как уберечь город от лихой воли. Положение складывалось серьезное. Охранявшие Астрахань стрелецкие полки из Москвы по приказу Государя ушли к верховым городам. В городе оставались только местные служилые люди, да и то малым числом. А к Астрахани тем временем приближалось сильное войско. По видимости оно было согласно отдаться под государеву руку. Но много ли стоили обещания и «раскаяние» Разина? За последние годы множество раз воровские казаки притворством брали города, подвергая их разорению, а жителей — лютой смерти. На слуху был еще пример Яицкого городка, куда Разин с товарищами пробрались под видом простых богомольцев, а после отворили ворота для всего войска и учинили в городке страшный погром, отрубив в одно время головы 170 государевым людям. Остальные яицкие стрельцы тогда приняли сторону Разина. Что же до Астрахани, то и в ней многие желали легкой наживы и вольницы.

Нет, оставлять казачью армаду по соседству с городскими стенами было очень опасно. Решили указать для стоянки место повыше Астрахани, на Болдинском устье. Бунтовщиков положили постоянно держать под крепким наблюдением и требовать сдачи оружия. После рассчитывали выпроводить казаков на Дон, снова под крепким надзором. На том и остановились.

25 августа с юга показались казацкие струги. Они горделиво проплыли на виду жителей Астрахани, столпившихся вдоль городской пристани. Миновав город, Разин пристал, как было указано, к устью реки Болды. События как будто разворачивались мирно: мятежный атаман всем видом показывал, что смирился и готов подчиняться решениям воевод. С сотоварищи он пришел в приказную избу и в знак послушания сложил пред воеводою Прозоровским свой атаманский бунчук. Отдал пять медных и шестнадцать железных пушек, а также нескольких пленников — ханского сына, взятого в морском сражении у Свиного острова, персидского офицера, взятого в Фарбаде, и с ним трех других военных чинов. Было заявлено также, что Его царскому Величеству приносятся в дар острова, отвоеванные у персидского шаха. Последним своим обещанием Разин попал прямо в точку, сильно польстив воеводам, которые уже принялись воображать себя триумфаторами казачьих побед. Приказную избу завалили гостинцами, после чего Прозоровский растаял. В знак примирения стал звать Разина к себе на двор и устроил веселое пиршество. Вино лилось рекою, и в яствах не было недостатка. Разин подымал кубок за кубком, желая здоровья и благоденствия великому Государю, а казаки встречали его здравицы одобрительными шумом…

Даже будучи загнан в угол, удачливый атаман умел повернуть дело в свою пользу. Пребывание в Астрахани сулило ему великолепные перспективы. Ничего не стоило захватить город, который сам, с наивной приветливостью, распахнул перед ним ворота. Расставаться с оружием Разин вовсе не собирался: пушки, которые принесли казаки на приказной двор, были сданы лишь для отвода глаз. В действительности, на судах оставалось еще много орудий (только в морском сражении с персами разинцы взяли трофеями 33 пушки). Не предполагал Стенька и расставаться со служилыми людьми, приставшими к нему на Волге и Яике. Попрятав в стругах до времени, он объявил тех погибшими у персидского берега.

{mospagebreak title= - Опасное соседство}

Опасное соседство

 

Сперва, как рассчитывал атаман, предстояло усыпить бдительность воевод, а после расположить к себе астраханцев. Первое уже удалось, ко второму атаман приступил вскоре.

К атаманскому стругу стеклось множество астраханцев. Вид знаменитого «Сокола» каждого мог привести в изумление: веревки и канты свиты из шелка, паруса — из дорогих персидских тканей. Казаки, высыпав на берег, расхаживали по городу, щеголяя нарядами: кто шелковыми, а кто бархатными одеждами, лихо заломленными на затылок нарядными шапками, украшениями в виде венцов с жемчугом и драгоценными камнями. Направо и налево разинские молодцы сорили добытым в Персии добром, за бесценок продавали драгоценности и шелка. С трепетом слушали астраханцы, охочие до богатства и вольницы, рассказы про славный персидский поход, про вольное житье под рукой атамана, про его силу и удаль. Где намеками, а где и в открытую, казаки звали уйти с ними на Волгу, попробовать вольной жизни.

Особо красовался среди всех Стенька. Сколько почтения оказывали ему! Снимали шапки, становились на колени и кланялись до земли. Величали уважительно: «Батюшка Степан Тимофеич»! С важным видом расхаживал он меж астраханцев, со всеми старался быть ласковым, приветливым, говорил и сыпал золотом и серебром, не отказывая никому, кто бы чего ни просил. И дня не прошло, как горожане уже были готовы носить его на руках и идти вслед за ним по единому зову.

Без боя сдалась Разину Астрахань, и тот в считанные часы стал полноправным властелином ее. Велико было, по свидетельству современников, «оскудение в лучших людях, а молодым и старым, не имевшим смысла, очень было приятно». Каждый искал своей выгоды и удовольствия. Даже князь Львов думал, прежде всего, о том, какие дары поднесет ему Разин. И вскоре, действительно, палаты воеводы ломились от тканей и разных товаров, взятых казаками в Персии.

Что было делать владыке Иосифу, когда вокруг будто свет с мраком переменились, и люди в неразумии своем радовались тому, от чего после придется им лить горькие слезы? Казалось, ничто уже не избавит город от неминуемой смуты. Один Бог знает, как молил и какие обеты давал святитель в это окаянное время, дабы уберечь город от поселившихся в нем предательства и коварства.

На другой день, 26 августа, был праздник Сретенья Владимирской иконы Божьей Матери, по традиции торжественно отмечавшийся в Астрахани. Множество астраханцев пришли на богослужение в Успенский собор. Служба шла своим чередом, когда неожиданно в собор вошел Стенька со свитой. Бряцая оружием, он остановился у входа. По-видимому, и в этом собрании он ожидал от астраханцев особенных почестей — того, что народ разом расступится и даст атаману дорогу вперед. Однако владыка, завидев вооруженных казаков, не стал церемониться: грозно встал со своего места и, опираясь на посох, велел не гневить Бога, а сейчас же уйти из храма, ибо сабли и бердыши их обагрены кровью многих невинных, в том числе и христиан. Гневом полыхнуло лицо Разина. Не привык атаман к такому строгому обращению с собой. Однако посох владыки властно ударил еще раз о пол: «Вон, окаянные!..»

Рука Стеньки сама собой уже потянулась за саблей, и только вмешательством Львова дело не дошло до кровопролития. Воевода поспешил увести казаков из собора, пригласил их к себе в дом, где готово уже было богатое угощение и вино. А митрополит Иосиф после богослужения отправился крестным ходом вокруг городских стен. Впереди несли чудотворную икону Владимирской Божией Матери, окропляя стены святою водою и читая молитву об избавления от супостата. Народ же никак не мог взять в толк: где супостаты и какой такой враг подступает к астраханским стенам?

Казаки меж тем безо всяких препятствий разгуливали по городским улицам и площадям. Ходили вооруженные, и это никого не смущало. Разин кутил на Волге, приглашая к себе то воевод, то приказных людей и стрелецких полковников. И каждый спешил на зов атамана, будто боясь разобидеть его. Мало-помалу, завоевав доверие горожан, Разин стал уже размышлять, в какой бы из дней ему выступить и овладеть Астраханью? По его планам, первыми в город должны проникнуть лазутчики. Переодевшись в простое платье, они должны были по сигналу поджечь Астрахань в разных частях. А пока воеводы были целиком заняты борьбою с пожаром, казакам ничего не будет стоить войти в город и взять его в свои руки.

Будучи заранее убежден в успехе, Разин, чем дальше, тем больше наглел. На один из пиров он позвал Прозоровского и щеголял перед ним царской шубой с персидским гербом. Астраханского воеводу усадил против себя, а сам сел повыше него. Этого воевода Прозоровский стерпеть не смог и строго заметил, что Стенька ведет себя не по чести. А охмелевший Разин только смеялся в ответ и срамил воеводу, говоря об одежде его: «Был бы ты под моим началом, ходил бы, как я». «Был бы ты в разуме, — отвечал ему воевода, — не хвалился бы шубою царскою, но царской милостью, а шубу бы отдал великому Государю, которому одному достойно ее носить». На это Разин закричал, что он сам себе голова и никто ему не указ — захочет будет служить Государю, а захочет, и все ему станут кланяться. «Смотри, атаман, не ищи себе лиха! — предупредил воевода. — Мы ведь можем тебе и доброе, и злое устроить». После таких строгих слов казаки схватились за сабли, а стрельцы, бывшие с воеводою, — за свои бердыши. Не миновать бы резни, если бы вдруг не встал Разин и не прикрикнул на своих сотоварищей: «Возьми, братец, шубу, — сказал он, вдруг присмирев, — только б не было шуму!» Не хотел атаман раньше времени сводить счеты. Думал задобрить он шубой воеводу, но тот отвечал: «Отправлю от тебя Государю в поклон, а мне она ни к чему». И ушел. Разин же отправился с казачками кататься по Волге. Молчаливо стоял он и смотрел в волжскую даль, в то время, как внутри все кипело от ярости: «Погоди, воевода, не пришел еще час с тобой поквитаться!»

И здесь случилось ужасное: рядом со Стенькой стояла пленная персиянка-княжна, которую тот взял наложницей. Двух жен имел атаман, но не сумел устоять, пленившись восточной красавицей. И теперь, вскинув глаза на нее, крепко обнял и поцеловал. Внезапно заклокотало внутри, подперла злоба. Как в пьяном угаре, подошел к краю струга и, обратившись к реке, сказал: «Ах ты, Волга-матушка, река великая! Много ты дала мне и злата, и серебра, и всего доброго; как отец и мать, славою и честию меня наделила, а я еще ничем не отблагодарил — на же тебе, возьми!» Схватив несчастную полонянку одною рукою за горло, а другой за ноги, он поднял и бросил ее через борт, в пенную воду.

Все, кто был рядом, опешили. Подумали, главарь блажит спьяну. Однако Стенька не пьян был — все понимал. Чуял он силу, которая исходит от глубин водных. Этой силой наполнялось все его существо, она вдохновляла и питала его в сражениях, приносила ему удачу. Эта сила была и теперь с ним, когда он был рядом с Астраханью и собирался взять ее. Именно ей, этой таинственной силе, приносил атаман в щедрый дар лучшее, что имел. Так и в древние времена, собираясь предпринять какое-то трудное дело, языческий вождь или жрец спешил задобрить свое божество, принося ему в жертву молодую девицу.

Волжские воды в один миг сомкнулись над жертвой, а Разин на струге плыл уже дальше, вдоль стен кремля, глядя на купола и кресты церквей и соборов. На месте их представлялся ему иной город, иная Астрахань: столица безбожной, разбойной Руси, где всегда царят сытость, хмельное веселье и бесшабашная удаль. Казалось, протяни руку — и мечта эта исполнится: горожане без колебания встанут на его сторону и отдадут ему власть. И все-таки в этом городе оставалось что-то тревожащее, враждебное его ведовской силе. То ли в очертаниях облаков над ним чудились небесные корабли с неведомой ратью? То ли закатное солнце красило медью купола храмов и башни, и от этого они становились похожи на грозных богатырей древности, одетых в остроконечные шлемы?

Стенька гнал от себя хмурые мысли, но только тревога не проходила. Отчего-то вновь в памяти всплыл образ Пресвятой Девы, мечущей молнии. Это видение было последним. Стенька забылся тяжелым сном. Спали казаки, спала Астрахань, не ведая лиха, готового утром обрушиться на нее. И только в окне кельи митрополита Иосифа виден был огонек от горящей свечи. До утра святой старец, не переставая, молился. Чуя угрозу вокруг, беспрестанно взывал он к милости и прощению Господа и Его Пресвятой Матери.

{mospagebreak title= - Чудо спасает Астрахань}

Чудо спасает Астрахань

 

С рассветом 4 сентября 1669 г. внутрь Астрахани, как было задумано Стенькой, проникли лазутчики и затаились в ожидании условного знака. Утро занималось тихое, безветренное. Все, кажется, убаюкивало горожан в их утренних снах. Казацкие струги плавно скользили по водной глади, приближаясь к городским стенам; как вдруг, откуда ни возьмись, налетел сильный ветер, закрутил-завертел корабли, стал рвать паруса и погнал к мели. Скоро корабли увязли в песке и беспомощно встали. Разинцы силились оттащить их от берега, но все было напрасно.

Тем временем лазутчики в городе, не дожидаясь сигнала, взялись на свой страх и риск поджигать здания. Оказалось, однако, что и здесь их преследует неудача: огнива не дают искр, а уже разведенный огонь затухает. От пламени не загоралась даже сухая солома. Лазутчики продолжали свои бесплодные попытки устроить пожар, пока, наконец, подозрительную возню не заметили горожане. В нескольких местах поджигателей удалось задержать и под конвоем привести к воеводе.

У Прозоровского и без того не шла из ума недавняя их размолвка с Разиным. Ввиду этого он даже распорядился усилить ночную стражу на стенах. Теперь, допросив поджигателей, воевода прозрел. Он увидел воочию, каким страшным несчастьем могло обернуться для Астрахани присутствие рядом шального разбойничьего войска. Не желая испытывать судьбу дальше, он желал как можно скорее отделаться от опасных соседей. На Волгу, к засевшей на мели флотилии Разина, отправился стрелецкий голова Леонтий Плохово. Он передал казакам приказание сейчас же садиться на речные струги и плыть на Царицын и Дон.

Разину, как ни крути, опять не везло: астраханские стены щерились пушками, а застрявшие посреди Волги казачьи корабли представляли идеальную мишень для стрельбы. Удобней момента расправиться со смутьянами нельзя было выдумать. Однако же в Астрахани опять предпочли решить дело миром. «С глаз долой — из сердца вон!» — решил про себя Прозоровский. Как поведет себя Разин под Черным Яром или в Царицыне, оставит ли в целости купеческие караваны, думать сейчас не хотелось. Сильный противник стоял около самых стен Астрахани, а внутри самого города готова была вот-вот вспыхнуть измена. Сбыть с рук возмутителя казалось легчайшим и надежнейшим способом выйти из затруднительной ситуации.

На виду у всей Астрахани казаки пересаживались на струги, которые заранее подготовили для них по распоряжению воеводы. Поклажу спешно перегружали под надзором стрельцов, так что с орудиями разинцам все же пришлось проститься. От воеводы был дан строгий наказ вязать и вести в приказную избу любого, кто посмеет сопротивляться. Впрочем, шуметь казакам не было ни малейшего смысла: для боя положение слишком невыгодное и бежать из-под огня крепостных пушек тоже невмочь.

Вскоре, подняв паруса, вся флотилия отбыла вверх по Волге. Во второй раз Разин упускал Астрахань из своих рук. В злобе сердца поклялся атаман возвратиться сюда и поквитаться со всеми по старым счетам.

А митрополит Иосиф в этот день служил молебен благодарения. На соборную площадь была вынесена икона Божией Матери «Владимирская», некогда данная царем Иоанном Грозным на покровительство городу. 4 сентября — это день празднования иконы Божией Матери, называемой «Неопалимая Купина». Ее-то, Небесной Владычицы, милостью Астрахань и убереглась от огня разинских поджигателей. Многие астраханцы тогда пришли с покаянием и кланялись земно, благодаря Бога и Его Пречистую Матерь за чудесное избавление от разбойничьего нападения. Вместе со всеми стоял и молился воевода Прозоровский. Не было только Львова — сказался больным и остался в палатах.

На протяжении всей дороги к Царицыну Разин был пьян до беспамятства. Стрелецкий конвой под началом Леонтия Плохово с опаской следовал позади за казацкими стругами. Нелегкое поручение выпало Леонтию с сотоварищи. Казакам набедокурить — не вновь; привыкли, чуть что, тотчас хвататься за сабли. Так и вышло: достигнув Царицына, Стенька уже не мог больше терпеть и дал себе волю — вымогал у царицынского воеводы Унковского деньги, а затем начал требовать ключей от подвалов с вином. Прозоровский из Астрахани послал строгий наказ к черноярскому и царицынскому воеводам не продавать казакам ничего из хмельного, и с прибытием Разина Унковский приказал запечатать кружечный двор. Это обстоятельство привело Разина в бешенство. Намереваясь расправиться с воеводой, казаки принялись бревном выбивать дверь в приказную избу. Когда ворвались внутрь, Унковский бежал в окно и спрятался на задворках. Разин искал его по всему городу, забегал даже в церковь, крича: «Зарежу, собаку!» Казаки грозились пустить по городу «красного петуха», но, сбив замки у кружечного двора, страшно перепились и на том успокоились.

Несколько дней хмельные разинцы хозяйничали в Царицыне, наводя ужас на местных жителей, затворившихся по домам. Остановились тогда, когда вино все закончилось, после чего стали собираться на Дон.

Тут к Разину прибыл посланный из Астрахани от Прозоровского посланец, немец Видерос. Узнав, что атаман снова переманивает к себе служилых людей, Прозоровский стал требовать отпустить перебежчиков. Немец держался в присутствии атамана на удивление смело и строго: «Боярин и воевода, — заявил он, — присылает тебе приказание немедленно отправить всех ратных людей в Астрахань под опасением царской немилости», — то ли не сознавая грозящей ему опасности, то ли и в самом деле будучи очень храбр. «Уверяю тебя, — добавлял он уже от себя, — что в другой раз тебе нелегко будет получить прощение, и, может быть, с новыми грехами разом придется оплатить старые». Стенька, услышав подобные речи, сперва не поверил ушам, а после схватился за саблю и, размахивая ею перед носом у немца, кричал: «Да как ты смел прийти ко мне с такими речами? Чтоб я выдал друзей своих, которые ко мне пристали ради любви и приятельства?! Ты еще смеешь грозить мне немилостью! Хорошо! Пойди и скажи своему воеводе, что мне не страшен ни он, ни кто-нибудь выше его. Пускай подождет: я с ним свижусь опять и посмотрим, кто будет платить!»

По возвращении в Астрахань Видерос в точности передал Прозоровскому все услышанное и увиденное в Царицыне. Воевода нахмурился: напрасно он упустил злодея, а не расправился с ним. Надежда уладить все миром не оправдалась. Стенька не желал вспоминать оказанного ему добра. В ближайшее время Астраханской земле следовало опасаться его нового нападения.

{mospagebreak title= - Новая угроза}

Новая угроза

 

На Дону Разин повел себя вольно. Он не ходил в Черкесск на поклон к верховному атаману Корнилию Яковлеву, а сам избрал себе место между станицами Качальницкой и Ведерниковской, где на островке устроил городок с земляным валом. На родину Стенька вернулся героем — слава о персидском походе распространилась повсюду. Многие искатели вольницы стали стекаться к нему, и, спустя месяц, в распоряжении Разина уже было 2700 человек.

О планах на будущее Разин молчал, но, судя по всему, на месте такое огромное воинство сидеть бы не стало. Только куда, в какие края на этот раз укажет путь атаман? В Царицыне, слыша о военных приготовлениях Разина на Дону, чрезвычайно тревожились. Царицынский воевода несколько раз высылал лазутчиков, однако в точности разузнать ничего не сумел. Астрахань и Москву известили только о том, что разинское воинство готово в любой момент выступить в новый поход, и что точных планов Стенька никому из соратников не открывает.

Степан Тимофеич к приходящим был щедр и приветлив. Всех подкупал лаской и простотой. Жил, как и все, в земляной избе, а все, что успел набрать в Персии, не раздумывая, раздавал бедным. Казаки за это его любили и называли батюшкой, считали чудодеем, верили в его ум, силу и счастье. Правда, иногда замечали в нем некие странности: не охоч стал Степан Тимофеич до церкви, православных обычаев. Праздников и святынь чурался, с монахами и попами был груб и, случалось, не стеснялся кощунствовать принародно. Когда в Черкесске случился пожар и сгорели местные храмы, некоторые, зная о щедрости Разина, принялись убеждать его поусердствовать в помощи. Стенька только смеялся в ответ: «На что церкви, попы? Венчать, что ли? Да не все ли равно: станьте в паре около дерева, да пропляшите вокруг него — вот и повенчались!» Под хмельком, в подтверждение своих слов, собирал молодых, приводил к вербе и заставлял плясать возле нее. После всего объявлял женою и мужем. В такие минуты точно какой-то давно позабытой, дикой идольской верой веяло от него, и нездешними, колдовскими огнями светились глаза.

Едва подошла весна 1670 года, войску было приказано выступать в сторону Волги. С началом похода Разин подгадал верно — Москва в это время была целиком занята войной со шляхетской Польшей, и все войска были оттянуты к западным рубежам. Царицын и Астрахань при этом оставались совсем беззащитными, и Разин без стеснения наносил удар в спину. Все, что сумела выделить Москва для отправки к низовым городам, — это небольшой отряд стрельцов из Казани. Этого подкрепления против огромного воинства Разина было мало. И все же за крепкими стенами каждый стрелец стоил пятерых, идущих на приступ. Дойди стрелецкое войско к Царицыну или Астрахани, и овладеть этими городами Разину оказалось бы намного сложнее.

По этой причине Разин решил поторопиться и атаковать первым. Как только сошел лед, он подошел к Царицыну. Здесь теперь сидел воеводой боярин Тургенев, более решительный и умелый, нежели прежний Унковский. Он запер ворота, расставил повсюду стрельцов и настроился на длительную осаду. Очень рассчитывал воевода и на подкрепления из Казани. На царицынское население надежд было мало: горожане здесь храбростью не отличались и готовы были при первой опасности перейти на сторону Разина.

Атаман, зная об этом, окружил Царицын с суши и с Волги, однако на приступ не шел, а посылал к местным жителям возмутительные письма. В них, в частности, говорилось, будто царское войско послано из Казани по навету бояр, с той целью, чтобы их всех погубить, а единственное их прибежище и защита — это он, атаман Разин. Клевета эта в скором времени возымела свое действие, и пятеро горожан тайно пришли к Ваське Усу, правой руке Разина, с предложением помочь войти в город. Заговорщикам удалось сбить замок на воротах, после чего разинцы без единого выстрела и потерь вступили внутрь стен. Горожане тотчас переметнулись на сторону бунтовщиков. Только воевода Тургенев с племянником заперлись в башне и решили сражаться, покуда есть силы. С ним оборону держали еще несколько человек из бояр, десяток стрельцов и трое посадских людей.

Добивать их решили не сразу — ждали прибытия самого атамана, промышлявшего грабежом по татарским улусам. Стенька торжественно въехал в Царицын в апреле. Местное духовенство в растерянности и испуге вышло его встречать. А атаман, миновав храмы, направился на пирушку, устроенную в его честь казаками. Пировали с размахом, а после пошли добывать башню с засевшими в ней смельчаками. Силы были слишком неравными, и вскоре оборону сломили. В бою все защитники башни погибли, и только воеводу с племянником удалось взять живьем. Ради потехи их привязали к веревке, повели к Волге, кололи и били, а потом полумертвыми утопили.

Тут стало известно, что невдалеке от Царицына показалось московское войско, посланное для защиты низовых городов. Стрельцы не догадывались, что в Царицыне смута, и Стенька решил схитрить. В городе объявил: «Пускай плывут злодеи, посланные изменниками-боярами. Мы их, как следует, встретим!», а в семи верстах выше Царицына, близ острова Денежный, сделал засаду. На нагорной стороне расположил конницу, а на луговой встал сам с войском на стругах. Когда стрельцы достигли этого места, казаки ударили с обеих сторон — стреляли и с берега, и со стругов. Стрельцы стали грести, что есть сил, чтобы скорее добраться к Царицыну, под защиту городских стен, но чуть только приблизились — оттуда навстречу стали палить изо всех пушек. Большая часть войска тут же погибла, остальные, человек триста, сдались. Разин ласково обошелся с ними, принял к себе, говоря: «Вот, вы прежде служили боярам-изменникам, я же зову послужить вас великому Государю».

Ложью этой Разин привлек многих на свою сторону. Простой народ искренне верил, что Стенька сражается за царя и народное счастье.

{mospagebreak title= - Выстоит ли крепость?}

Выстоит ли крепость?

 

После этих событий сообщение Астрахани с Москвой прервалось. Никто не догадывался и о том, что случилось в Царицыне. Еще 16 апреля Прозоровский отправил с сотником Богдановым восемьсот человек конников на подкрепление. Разин опять был настороже: перехватил конников и расправился с ними. Живым не ушел ни один, и весть о печальной судьбе отряда Астрахани не достигла.

Вполне вероятно, Стеньке удалось бы привести свой план в исполнение — застичь Астрахань врасплох, неожиданно подойдя и ударив по ней, — но правда о положении дел под Царицыным все же открылась. Помог случай и смелость одного волжского купца и промышленника, Павла Дубенского. Направляясь вниз по течению Волги, он повстречал некоторых стрельцов из отряда Лопатина, которым удалось выбраться из огненного котла. Они рассказали купцу о падении города и о разгроме казаками государева войска. Услышав об этом, Дубенский тотчас сообразил, что о поражении под Царицыным необходимо срочно дать знать астраханским начальникам. Смелый купец перетянул свой насад в реку Ахтубу, текущую сбоку от Волги, и в конце апреля пришел по ней в Астрахань.

Новости, которые принес в город Дубенский, не на шутку встревожили астраханские власти. Не представляло сомнений, что в ближайшее время разинское войско направится к Астрахани. Следовало ожидать скорого нападения и опасаться воровского заговора внутри крепостных стен.

А город уже наводняли люди от Стеньки. На рынках и площадях они открыто хвалились доблестью и справедливостью, необычайными дарованиями и неуязвимостью своего атамана, напоминая гулящему люду, охочему до легкой наживы, о днях пребывания Разина в Астрахани, когда его щедростью можно было сладко поесть и попить. Смута среди горожан разрасталась, и никакое войско и укрепления не могли бы спасти Астрахани. Тогда воевода Прозоровский решился выйти навстречу и дать бой Разину выше по Волге, не подпуская к городским стенам. Собрали суда, оснастив их орудиями. На сорок кораблей посадили 2600 стрельцов и 500 астраханцев. И вновь во главе войска пошел второй воевода Семен Львов. Князя Львова считали удачливым военачальником: как-никак, в августе 1668 г. он усмирил Гурьев, а затем, спустя год, привел к присяге Разина. Однако, сейчас всех обуревали дурные предчувствия. Лазутчики и подстрекатели шныряли по Астрахани, сея среди гарнизона и горожан панику и досужие слухи. Несмотря на тщательные военные приготовления, становилось понятно, что открытого боя может не состояться. Войско не желало сражаться: стрельцы были убеждены, что Разин непобедим и сопротивляться ему бесполезно. При первом же случае они были готовы перейти на его сторону.

Разину было известно о выступлении против него астраханского войска. Быстро собравшись, его рать села в струги и двинулась вниз по течению. Под Черным Яром обе флотилии встретились. При появлении казачьих судов среди астра-ханцев вспыхнул мятеж. Стрельцы, как по команде, принялись вязать своих старших. Завидев атамана на струге, раболепно приветствовали: «Здравствуй, наш батюшка, лиходеев смиритель!» Стенька, довольный таким поворотом событий, кричал им в ответ: «Здравствуйте, братья! Метитесь теперь над вашими мучителями, что хуже турок и татар держали вас в неволе: я пришел даровать вам свободу и льготы». После этого перебили стрелецких голов, сотников и дворян. Одного князя Львова не тронули. Приняв его к себе, Разин велел обращаться с ним, как с почетном гостем: ел-пил вместе, от одного стола.

Затем приступили под Черный Яр. Жители городка с берега могли наблюдать за изменой стрельцов. Однако, без боя гарнизон Черного Яра сдаваться не собирался. Крепость была взята только осадой. После этого черноярского воеводу и многих служилых людей принялись мучить. Остальных, кто был посильнее, отвели на струги и усадили гребцами, заставив грести к Астрахани.

Прозоровскому весть об измене принес стрелец Данило Тарлыков. Воевода тотчас направился на архиерейский двор сообщить эту горькую новость митрополиту и спросить, как быть дальше? Святитель сказал лишь: «Господь не оставит.

Будем молиться и просить Его помощи». Решили срочно послать гонцов, чтобы в Москве знали о тяжелом положении Царицына с Астраханью. К несчастью, дороги были повсюду отрезаны. На Волге стоял Разин, а степь была охвачена войнами: черные калмыки воевали тогда против волжских, Большая Ногайская орда — против Малой, а татары-малы-баши — против татар-енбулаков. Поразмыслив, владыка Иосиф предложил Прозоровскому слать гонцов через Терек — хоть путь и не близок, другого не оставалось. Гонцом выбрали, уповая на верность и сметку, спасшегося из-под Черного Яра Данилу Тарлыкова, а в провожатые ему дали двух русских и пятеро татар. Снарядив в дорогу, помолясь и благословив, отпустили…

В Астрахани тем временем становилось все неспокойней. Известие об измене под Черным Яром стрелецкого войска и о пленении Львова распространилось мгновенно среди горожан. Оставшиеся в городских стенах стрельцы не скрывали, что воевать против Разина не намерены. Прозоровский пытался было призвать их к порядку, но они открыто смеялись воеводе в лицо.

Вестей о продвижении Разина не приходило, и ожидание томило пуще всего. Наконец, 13 июня 1670 г., когда святитель Иосиф готовился отслужить в соборе заутреню, в храм вбежали напуганные стрельцы. Стоя на карауле возле Пречистенских ворот, они около полуночи заметили на небе чудесное знамение: небо над городом отворилось, и оттуда на город посыпались искры, как из печи. Владыка, услышав об этом, опечалился и сказал: «Излияся с небесе фиал гнева Божия». Стоя на коленях и плача, он горячо молился пред чудотворным Владимирским образом, а с ним плакал и каялся православный народ. Теперь уже не было сомнений, что Астрахани не миновать взятия неприятелем.

Святитель вспоминал картины двух прежних бунтов, во время Лжедмитрия и при Заруцком и Хворостинине. Мал был тогда Иоанн-отрок, но след от кровавых событий оказался очень глубок в памяти. Несколько раз будущий астраханский святитель стоял рядом со смертью. Вот и теперь над родным городом собирались грозные тучи.

В этот момент он ясно почувствовал наступление часа, о котором некогда его старец, схимонах Иосиф, замученный мятежниками, пророчествовал: «Час твой еще не пришел, но со временем пойдешь по стопам моим». Только на этот раз голос наставника в тишине произнес: «Дерзай, чадо. Приходит час твой. Направит тебя Господь по моим стопам», — и святитель ничуть не удивился, а только обрадовался этим словам: значит, старец со мной; значит, в скором времени нам предстоит встреча…

Из кельи он направился в приказную палату к Прозоровскому и стал рассказывать о небесном знамении. Воевода, выслушав архиерея, уже не сетовал, а лишь, обратившись к иконе Спасителя, вымолвил: «Господи, на Тебя Одного надежда. Укрепи нас!»

Дальше события стали развиваться стремительно. 17 июня стрельцы, подстрекаемые людьми Разина, пришли к приказной избе требовать жалованья, которое по обычаю выдавалось вперед. «Что нам служить без денег и отдавать себя на убой!» — кричали они, уже ничего не стесняясь. Вот-вот толпа могла выйти из повиновения и приступом взять приказную избу. «Выходи и подай наше жалование!» — размахивая оружием, требовали одни. «Пропали, совсем пропали», — кричали другие. «Не будем служить!» — заключали третьи. Но денег у воеводы все равно не было — казной у Царицына завладел Разин.

Невероятно: как только сумел пробраться к приказной избе владыка Иосиф? Когда возмущение было уже неминуемо, он утихомирил толпу, предложив выдать в счет казенного жалования из собственных денег 600 рублей, да еще из казны Троицкого монастыря 2000 рублей. Воевода упал в ноги митрополиту, благодаря его за спасение. Раздавать жалование после этого начали сразу. А воевода увещевал войско твердо стоять за великого Государя: «Смотрите, братья и дети, не попустите взять нас богоотступнику и изменнику! Не сдавайтесь на его изменническую прелесть, но боритеся доблестно против его воровской силы. Не щадя живота своего за святую соборную и апостольскую Церковь — и будет вам милость великого Государя, какая даже на ум не взойдет».

На следующий день, 18 июня 1670 г., рыбаки сообщили, что видели Стенькины струги неподалеку от Астрахани. Мятежники пристали к берегу и расположились станом на урочище, называемом Шареный бугор. Оттуда отрядили в город двух человек — бывшего дворового человека князя Львова по имени Вавилко и попа-расстригу Василия Гаврилова, служившего когда-то в астраханской Воздвиженской церкви, а после того перешедшего к разинцам. Однако, воевода не был намерен вступать в переговоры с мятежниками. Священника он отослал ко владыке, а Вавилку отдал под стражу. Несмотря на неравные силы, Астраханская крепость собиралась дать бой казакам. Укрепления ее были очень внушительными: толстые и высокие стены до полутора сажен в толщину и до четырех сажен в высоту; наверху стен — каменные зубцы в сажень шириною и в полторы сажени в вышину, за которыми легко укрываться защитникам. По пряслам стен и по углам — высокие башни в два яруса. На них колокола, в которые звонили для укрепления духа в бою. Что же касается огневой мощи, она была очень значительной: 460 пушек, стоявших на стенах в 2 ряда. Если бы не смута внутри крепостных стен, Прозоровский бы мог весьма долго держать оборону. Тем паче, что плохо организованный сброд, каковым и являлось на деле Стенькино «войско», не представлял для Астрахани особой военной опасности. При числе нападавших в 8000 человек (сведения эти, полученные от людей Разина, по обычаю, были сильно преувеличены), город мог обороняться в пять раз меньшим гарнизоном стрельцов, т. е. всего в 1800 человек. Однако, от осады «на два фронта»: заговора внутри и атаки снаружи — не могли защитить никакие, даже самые мощные крепостные сооружения.

И все-таки Прозоровский со всей тщательностью готовился к обороне. Вместе с городовым приказчиком обошел стены, осмотрел орудия, развел по бойницам стрельцов, расставил пушкарей возле пушек, затинщиков при затинных пищалях, воротников при воротах. Выходы из города завалили камнями и кирпичом — с целью предотвратить всякое сообщение города с неприятелем. Подле окон в стенах заранее запасли кипяток в огромных котлах и кучи камней — лить и метать в неприятеля. Местных жителей разделили на десятки и сотни; для руководства ими назначили осадных голов из дворян. Никто не расставался с оружием: кто с пищалью, кто с самопалом, кто с топором или бердышом, а кто и с кольями и камнями — при первом сигнале все должны были выйти на городские стены и участвовать в отражении приступа.

Участвовал в общих приготовлениях и митрополит Иосиф. 19 июня он вместе с народом и духовенством обошел крестным ходом вокруг стен Кремля и Белого города. Впереди несли особенно почитаемую астраханцами Владимирскую икону Божией Матери. Останавливаясь возле каждой башни, у каждых ворот, служили молебны. Владыка читал молитву о помощи в брани и кропил святой водой стены, ворота и башни. Он убеждал горожан постоять за дом Пресвятой Богородицы, верой и правдой послужить великому Государю, биться с изменниками твердо, помня о награде в вечной жизни за доблесть и мужество.

Меж тем грозные предзнаменования продолжались. Неожиданно переменилась погода, и вместо обычной для Астрахани июньской жары стали лить проливные дожди с градом. Настал такой холод, что всем пришлось надевать теплые одежды, будто зимой. Солнце, изредка пробиваясь сквозь тучи, совсем не давало тепла. Казалось, что это адским холодом веет с противоположного берега, на котором встал Разин. А 20 июня, на самом рассвете, на небе вновь видели знамение. Множество астраханцев одновременно наблюдали за тем, как на небе, еще не очистившемся от ночной мглы, стояли три световые столпа. Они играли на высоте, переливаясь всеми цветами, а над ними, словно венцы, сияли круги, сотканные как бы из бисера. Этим Господь возвещал, что вместе с бедою умножится слава защитников, и в небесных чертогах, как три столпа веры, воссияют три новых мученика.

{mospagebreak title= - Астрахань взята}

Астрахань взята

 

Как раз в это время Разин сошел со своего стана на Шареном бугре и направился в обход по реке Болде. По небольшим ерикам он намеревался пробраться к южной части города, которая, как говорили ему перебежчики, была наиболее уязвима. Пройдя из реки Черепахи в Криушу, а из нее через ерик, называемый Бакалда, Разин оказался у самой южной окраины Земляного города. Однако, воевода по совету митрополита Иосифа загодя приказал копать перемычку от архиерейских прудов к болотистому солончаку за стенами. Вода из прудов по перемычке тотчас хлынула в низину и затопила ее, отрезав Земляной город от остальной части Астрахани. Сам же Земляной город, при первых известиях о приближении Разина, опустел. Татары, жившие в Татарской слободе, откочевали в степь, а бухарцы, персы, хивинцы и армяне устремились под защиту городских стен.

Прозоровский без боя оставлял Разину Земляной город, укрепившись за каменными стенами кремля и Белого города. Вскоре потянуло дымом пожара — это по приказанию воеводы зажгли опустевшую татарскую слободу, чтобы не дать мятежникам закрепиться в ней.

Разин тем временем готовился к приступу. Связь с городом, несмотря на предпринятые предосторожности, удалось сохранить. В стан казаков из Астрахани то и дело проникали новые люди, а внутрь стен неведомыми путями попадали лазутчики и поджигатели. Воевода велел особо стеречь город от огня, и пожара удавалось пока избежать. Поймали и предали казни нескольких поджигателей, в том числе известного нищего Тимошку Бедного. На митрополичьем дворе 20 июня стрелецкие головы и посадские люди присягали на верность царю, целуя крест из руки старца-митрополита. Среди всех находились и те, кто спустя несколько дней поднимет между стрельцами мятеж.

22 июня 1670 г. среди тьмы тревожно зазвонили колокола на башнях. Это означало, что мятежники приступают. Дозорные видели, как они с лестницами наперевес устремились к Вознесенским воротам Белого города. Ударили в тулунбасы, затрубили в трубы. Вперед выехал воевода Прозоровский в панцире и на боевом коне. Вместе с ним брат Михаил Семенович и стрелецкие головы, дворяне и дети боярские. По дороге примкнули подьячие и приказные люди. Прибыв к Вознесенским воротам, воевода обратился с речью к собравшимся вокруг него ратным людям. «Дерзайте, братья и дети! — призывал он. — Дерзайте мужественно, ныне пришло время благоприятное пострадать за великого Государя, доблественно, даже до смерти, с упованием бессмертия и великих наград за малое терпение. Если теперь не постоим за великого Государя, то всех нас постигнет безвременная смерть. Но кто хочет в надежде на Бога получить будущие блага и наслаждения со всеми святыми, тот да постраждет с нами в сию ночь и настоящее время, не склоняясь на прельщение богоотступника Разина!»

В то время, как приступа ждали от Вознесенских ворот, главные силы мятежников нанесли главный удар в совсем другом месте — у Решетчатых и Мочаговских ворот Белого города. Здесь Разина встретили с распростертыми объятьями. Стрельцы, опустив пищали, протягивали со стен руки казакам, помогая скорее взобраться наверх. Только в подошвенных боях глухой башни стрелял из пушек верный пушкарь Томило.

Когда первый отряд разинцев преодолел стену, по городу разнесся условный сигнал: пять выстрелов из вестовой пушки. Это был знак всем готовым на бунт и затаившимся в разных частях города вставать против своих воевод и начальников. Кто-то из окружавших людей ударил копьем в живот воеводу Позоровского; с криками кинулись на дворян, детей боярских и верных Государю ратных людей. Началось страшное избиение. Силы обороняющихся иссякли за считанные минуты. В свалке погиб брат воеводы князь Михаил, сраженный выстрелом из самопала. Самого воеводу, выпавшего из седла сразу после ранения, спас верный слуга. Пробившись через толпу, он унес воеводу в соборную церковь. За ним, защищая отход, отступал пятидесятник конных стрельцов Флор Дура. Он один из стрелецких голов сохранил верность закону и Государю.

При первом известии о нападении святитель Иосиф в своей келье встал на молитву, и только услышав пять пушечных выстрелов, — сигнал к сдаче города, поднялся с колен. Он понял, что город отдан мятежникам. Нужно было идти к людям, исполненным страха и горести. Нужно было увещевать победителей прекратить бесчинный грабеж и резню. Владыка устремился в собор, под сводами которого собралось множество астраханцев. Под церковными сводами они искали защиты. Здесь были лучшие астраханские люди: дворяне, дети боярские, дьяки, подьячие, купцы, некоторые стрелецкие офицеры и много простых астраханцев, не ожидавших от вторжения разинцев для себя ничего доброго.

Владыка Иосиф, чем мог, утешал несчастный народ и призывал молиться Пресвятой Богородице, прося у Нее помощи и заступления. Он сам подал пример, упав на колени перед Владимирской чудотворной иконой, и так громко молился, что голос его на миг превозмог даже сильный шум битвы, идущей снаружи собора. За этим на ковре принесли тяжелораненного воеводу Прозоровского. Он хрипел, истекая кровью, и вид раны его был ужасным. Святитель склонился над воеводой, и принялся успокаивать его. Прозоровский же, заслышав знакомый голос, пришел в себя, исповедался и причастился из рук владыки Святых Тайн Христовых. После этого лицо князя стало радостным и умиротворенным. Он словно бы находился вне происходящего: не чувствовал боли и не видел кровопролития рядом.

Тем временем, прорубив калитку в Пречистенских воротах, мятежники вошли в кремль. С юга, через Житный двор, сюда же проникла другая часть разинцев. Не встречая сопротивления, обе колонны направились к Успенскому собору. Пятидесятник Флор, пришедший сюда с раненым воеводою, встал вблизи входа с саблей наголо и решил защищаться до смерти. Толпа мятежников бросилась на него. Какое-то время Флор мужественно стоял, успев поразить нескольких нападавших, но разинцы взяли числом, на куски изрубив отважного воина. Расправившись с Флором, они принялись рубить соборные двери и стрелять через них внутрь храма. Одна из пуль поразила младенца полутора лет, которого мать держала на руках перед иконой Казанской Божией Матери. Вторая пуля угодила в сам образ. Кровь разлилась по церковному полу, и в эти минуты она казалась не кровью убитого малыша, но кровью, истекшей от самого образа Пресвятой Богородицы.

Ворвавшись в собор, злодеи набросились на беззащитных людей. Призывы и увещания святителя Иосифа не действовали. Впрочем, казаки воздерживались проливать кровь в стенах церковных — они хватали своих жертв под руки и волокли к башне-раскату. Вынесли сюда и раненого Прозоровского. Владыка намеревался сопровождать его, но злодеи с грубостью отстранили архиерея. Подошли священники и почли лучшим увести владыку подальше с лихих глаз, в соборный алтарь. Там, удрученный, он целиком отдался молитве и сокрушению за свою паству.

Утром в кремль торжественно въехал сам Разин. Держался, как властелин, по одному мановению руки которого тотчас совершаются суд и расправа. В первую очередь он направился к подножию раската, где рядами, со связанными назад руками, находились несчастные. Среди прочих и умирающий Прозоровский. Воевода держался спокойно и не обращал внимания на стечение люда и издевательства над собою, в том числе и от тех, кто вчера еще был его соратником и подчиненным.

Оказавшись над воеводою, Разин придержал коня. Помахав пистолетом, торжествующе ухмыльнулся. Взмах руки — и воеводу повели на раскат. Стенька, однако, имел на него какие-то виды. Оттолкнув казаков, он сам подхватил воеводу под руку. Пока они вместе всходили на вершину раската, атаман с ласковым видом что-то шептал своей жертве. Слов нельзя было разобрать, однако со стороны было заметно, как воевода отрицательно покачал головой, отказываясь от предложения. Тогда атаман помрачнел и дал волю злобе. Схватил воеводу за воротник и толкнул головой вниз с высоты…

— «Пех!» — завопили снизу в ответ обезумевшие от безнаказанности мятежники.

Этот сатанинский клич опять зазвучал над Астраханью. Он полетел, как набат, наполняя всех трепетом. Остальных пленников по этому кличу принялись рубить саблями, сечь головы бердышами, сажать на кол. Кровь заструилась по мостовой страшным потоком мимо собора, вниз, к Пречистенским воротам, дойдя даже до приказной избы в Белом городе…

По приказу тела убитых свезены были в Троицкий монастырь, где на братском кладбище была вырыта общая яма — одно на всех захоронение. Воеводу бросили вместе с другими, и не было ни гробов, ни церковного пения. Только монастырскому старцу разрешили стоять над могилой, считая убитых. Старец, потихоньку произнося молитвы за каждого, насчитал 441 жертву.

Кровь, будто хмель, опьянила мятежников. В Пыточной башне еще держались люди черкесского князя Каспулата Муцаловича, семеро черкесов с двумя русскими; у Вознесенских ворот бились оставшиеся верными Государю солдаты под командованием немца Видероса — того самого, который не побоялся явиться в Царицыне к Разину с выговором от воеводы. А Разин с разбойничками уже хозяйничали в захваченном городе. Опьяненные кровью, они предались пьяному кутежу. Разгромив приказную палату, выбросили хранившиеся в ней дела. Разорены оказались все лавки и гостиные дворы. Находившиеся в городе купцы в один час лишились товаров. В кремле мятежники тоже все перевернули вверх дном, ища по приказу Разина сокровища архиерейского дома. Стрельцы и казаки шныряли по Астрахани тут и там, грабя все, что можно только было унести. Не пощадили и храмов Божиих — поснимали с икон дорогие оклады. Только имение князя Львова атаман настрого запретил трогать.

К полудню Разину донесли, что казаки, наконец, овладели Пыточной башней. Засевшие там государевы люди дрались отчаянно. Когда вышел свинец, они принялись заряжать ружья деньгами, но вскоре порох весь вышел. Оставалось одно — прорываться за город, однако уцелеть при этом не удалось никому. Пали и Вознесенские ворота. Подчиненные немца Видероса, храбро сражавшегося здесь, в конце концов, отреклись от своего командира и сами изрубили его на куски. Когда Разину доставили голову немца, тот, посмеявшись, бросил ее в отхожее место. Зато тело брата воеводы Прозоровского, князя Михаила, удалось уберечь от глумления. Монахи Спасского монастыря, отыскав его среди множества жертв, тайком схоронили в надежном месте.

Святитель Иосиф, не страшась разинских орд, сам служил в Троицком монастыре панихиду об упокоении душ страдальцев. Собрав духовенство и братию, он молился о тех, кто сложил голову в битве с бунтовщиками. Особо поминал погребенного здесь воеводу, страстотерпца князя Ивана. Узнав же о подвиге черкесов и немца Видероса, благословил, хотя те и не были православными, собрать их тела и схоронить вместе со всеми, в братской могиле.

— Горе нам, православным! — восклицал он. — Немцы и басурмане более верности великому Государю показали, нежели мы. Позор нам вовеки!

В обители в этот момент собралось множество астраханцев, ищущих спасения от произвола казаков. Некоторые, предвидя скорую гибель, молили монахов о постриге. Настоятеля в монастыре не было, и местные старцы обратились за советом к владыке. Тот благословил принимать монашество тем, кто был готов и желал этого. Также он приказал братии давать пищу и кров всем, кто ищет защиты в обители. Святитель и сам приютил на архиерейском дворе много несчастных, чудом избежавших гибели во время приступа. Он созвал к себе городских пастырей, наставляя их быть верными церковной иерархии и православным канонам и, не страшась бунтовщиков, проповедовать покаяние и послушание закону. Как оказалось, увещания эти были сделаны весьма своевременно и дали плоды — Разину в Астрахани так и не удалось призвать на свою сторону кого-либо из местного духовенства для оправдания совершенных им здесь злодеяний.

Битва закончилась, однако духовное противостояние нарастало. Пока владыка оставался на кафедре, Разин не имел полной силы над Астраханью. Как некогда во время Лжедмитрия с епископом Феодосием, мятежники недоумевали, как им быть с митрополитом Иосифом? Владыка оставался настроен решительно против бунта, но посягнуть на него никто не решался — слишком высок был его авторитет среди астраханцев и войска.

— Трусливые собаки! — в исступлении кричал Стенька на тех, кто выказывал владыке почтение и отказывался расхищать церковные ценности. — Чернеца испугались?! Я вас сейчас перекрещу по-своему! Будете знать, кого вам бояться! — и атаман бросался на своих людей с саблей наголо, грозясь изрубить насмерть. Много еще злого говорил про святителя Разин, но сам, между тем, от прямой встречи с ним уклонялся.

{mospagebreak title= - Лицом к лицу с мятежником}

Лицом к лицу с мятежником

 

После захвата и грабежа Разин вышел из Астрахани и расположился станом за Земляным городом. Сюда Разин повелел прийти тем, кто встал на его сторону. Атаман решил привести всех к присяге — крестному целованию, наподобие того, которым присягали на верность царю-батюшке. Только теперь все обязаны были поклясться изводить на Руси супостатов-бояр, оставаясь покорными ему батюшке-атаману.

К крестному целованию, по замыслу атамана, должны были привести люд городские священники. Разин, привыкший к покорности духовенства, особенно после взятия Царицына, представить не мог, чтобы кто-нибудь из «попов» посмел выступить против него. Но духовенство, как один, отказывалось участвовать в этом позорище. Наконец, схватили силою двух иереев и привели в лагерь. Несмотря на угрозы, оба страдальца с неожиданной смелостью выступили против Разина. И твердый призыв их покаяться и держаться за веру и Московского Государя произвел на народ сильное впечатление.

Загудело, заволновалось разбойное воинство. Разгневанный атаман сам бросился на непокорных, повалил их на землю и принялся избивать и топтать. Одного бросили в реку Кутум, а второго, отрубив руку и ногу, оставили истекать кровью на виду перед всеми.

Эта бессмысленная жестокость свидетельствовала не в пользу Стеньки. Было заметно, что атаман опасается, как бы не потерять влияние на народ. Ради этого принятие присяги все же устроили. Принимать ее стал никому не известный поп Тихон, прозванный между людьми «воровской поп». Он давно уже был под запретом, в бегах, пристав к разинцам еще под Царицыным, после разгрома московских стрельцов.

Астраханские же священники, как один, отказались выполнять и другой приказ Разина — поминать атамана и войско его за церковными службами. За грех почли для себя молиться о «мирном и благоденственном житии» злодея с его злокозненной шайкой. Разин ничего не мог с этим поделать: народ благоговел перед церковной властью. Завидев духовных отцов, люди снимали шапки на улицах, а при встрече с митрополитом кланялись в пояс. Стенька же в глазах астраханцев, напротив, становился все более ненавистен. Целыми днями разъезжая по городу, он мучил и убивал, заливая всю Астрахань кровью. По городу всюду шныряли его соглядатаи, выискивая по чердакам и подполам дворян и служилых людей, укрывшихся от лютой расправы. День и ночь в городе слышались крики и стоны. Мучители изощрялись в казнях. Одних резали, других топили, третьим рубили руки и ноги и пускали ползать, истекая кровью, на забаву толпе. Некоторых вели на раскат, сбрасывая к соборным вратам — как нарочно, на глазах у митрополита. Тела убиенных по приказу Разина оставляли лежать подолгу, не разрешая никому подходить к ним.

Не зная, чем досадить еще, измыслили новое зло — разом отдать астраханских вдов в жены казакам. Несчастным женщинам, которые только что, во время осады Астрахани, лишились мужей, полагалось идти под венец с их убийцами. Священников хотели заставить совершать браки насильно, но и этот натиск не принес результатов. Духовенство, укрепляемое митрополитом, отказалось совершать венчания вдов с казаками. Для острастки Стенька утопил нескольких городских иереев, но никто, кроме «воровского попа» Тихона, участвовать в этом кощунстве не пожелал.

Тогда атаман решил изменить тактику и одолеть святителя Иосифа хитростью. 12 июля, в день тезоименитства наследника престола царевича Федора Алексеевича, митрополит вел в соборе торжественное богослужение. Неожиданно в храм явился сам Разин с многочисленной свитой. Вел себя тихо, истово крестился, клал поклоны. Его сотоварищи, давно позабывшие дорогу в храм Божий, с удивлением смотрели на атамана. Чувствуя себя неловко, старались тоже креститься и кланяться. Дождавшись конца службы, Стенька встретил митрополита поклоном, стал говорить ему вежливо:

— Желаю здравствовать тебе, владыко святый, и приветствую тебя с днем тезоименитства царевича Федора, сына многолюбезного Государя нашего Алексея Михайловича, которому здравие и долгоденствие на многая и благая лета!

Святитель дивился этим словам. Он не знал, чем объяснить произошедшие с Разиным перемены, но отвечал одобрительно: приветствием на приветствие. Чтобы продолжить беседу, он пригласил атамана с товарищами к себе на трапезу. Разина посадил за стол рядом, угощал, как почетного гостя, из своих рук. Тот вел себя смирно, не в пример казачкам, быстро упившимся и зашумевшим. Святитель же между здравицами великому Государю и Государыне, наследнику и всему царскому роду то и дело вставлял слово о покаянии и обращении на путь правды. Говорил о милости к ближним, о грехе пролития крови, а особо внушал атаману принести повинную великому Государю и уйти с пути воровства. Разин сначала как будто прислушивался, а после встал и начал говорить так:

— Много ли ты получил чести от Никона? Митрополичий сан — эко диво?! Должно тебе быть Патриархом в Москве, но ведь не дают! А кто не дает? Бояре, злодеи и выкормыши змеинины! Пойдем же за мною, владыко, к Москве — и сделаю тебя Патриархом! Власть возьмешь, какой сам Никон не видывал, а ты иметь будешь. Богатство — такое, что никому и не снилось! Все будет наше, только извести помоги мне крамолу боярскую. А если вместе пребудем, то Бог нам поможет!..

Много еще говорил Разин, убеждая святителя, а тот сидел и слушал все молча. Наконец, атаман, довольный своим красноречием, решился перевести дух. Он уже был уверен, что сумел привлечь митрополита Иосифа на свою сторону. Однако тот встал и ответил:

— Аспид льстивый! Ты хотел меня слышать? Так слушай теперь, что скажу! Я, убогий монах, почитал за честь для себя быть настоятелем монастыря Троицкого, ибо не искал для себя этой чести — братия избрала меня. Я, недостойный, даже не помышлял стать астраханским архиереем, и только воля Патриарха поставила меня сюда. Я, червь земной, не мог и мечтать о светлейшем митрополичьем сане, но милостью Вселенских Патриархов был почтен им, почитая это для себя величайшей наградой! Богатства ли искать мне, когда я так безмерно богат милостью Божией и Пресвятой Богородицы Владычицы нашей? От тебя ли, нечестивца и вора, принимать мне иные милости с почестями? Проклят ты навеки, как чародей и еретик, пренебрегший милостью великого Государя и изменивший ему и множество душ христианских лютою смертью побивший! Скоро, скоро придет на тебя Божий суд! Как у нечестивого Ария чрево твое гневом Небесным развержется, и поганые потроха твои собаки пожрут!

От этих слов окаменел Разин и языком онемел. Лицо его то становилось бледным, как мел, а то багровым, когда приливала кровь к нему и бросала в жар. Схватился он было за саблю, но что-то приключилось с ним вдруг: захрапел, упал атаман навзничь и покатился по полу, корчась в неописуемых муках. Сотоварищи испуганно переглядывались, не зная, что предпринять. Наконец, взяли за руки и, скрутив, через силу, вытащили Стеньку вон из палат. Здесь беснование его наконец отпустило, и он сам добрался до стана, где к вечеру был уже по обычаю пьян до беспамятства. Однако же стычка с митрополитом не прошла без последствий. На следующий день атаман подозвал к себе есаула и приказал, чтоб ступал тот на архиерейский двор и взял боярина Прозоровского, старшего сына Бориса. Разину было точно известно, что митрополит укрывает у себя от расправы вдову воеводы княгиню Прасковию Федоровну с двумя его сыновьями. До времени он берег их, а ныне вдруг вспомнил, желая отомстить за вчерашнее.

Святитель был в храме, когда мятежники ворвались к нему и забрали Бориса, который был возрастом не более шестнадцати лет. После допроса, учиненного для отвода глаз, атаман приказал повесить княжича на городской стене кверху ногами. Не насытившись этим, его змеиная злоба вскоре стала требовать новую жертву:

— Приведите сюда мне другого Бориса!

Имя младшего сына князя Прозоровского тоже было Борис, и он имел отроду всего восемь лет. Несчастного мальчика тоже подвесили за ноги неподалеку от старшего брата. В таком положении целую ночь провисели несчастные, и всю ночь, не сомкнув глаз, молился митрополит, прося Господа ради слез несчастной матери-княгини уберечь хотя бы одного из детей. И произошло чудо: рано утром, когда старший сын был уже сброшен мучителями вниз со стены, неожиданно приехал сам Разин и приказал младшего сына, отекшего кровью, снять, высечь розгами и отдать матери.

Что это было? Почему Разин, сердце которого, казалось, не ведало жалости ни к малым летам, ни к сединам, смягчился и помиловал княжича? Этого не мог объяснить никто. Однако святитель Иосиф воочию убедился, что над демонской силой, владеющей Разиным, вершит свою волю и суд куда более крепкая и могучая сила — благодать Божия, милующая и побеждающая самые мрачные козни демонские.

В скором времени Стеньке наскучило сидеть в Астрахани. К давно замышляемому походу вверх по Волге все было готово. В конце июля 1670 г. атаман, наконец, решил выступать. Не питая доверия к астраханцам, управлять городом он оставил проверенных донских есаулов: атаманом — Ваську Уса или, как его называли еще, Чертоуса, правую свою руку и самого безжалостного лиходея; а старейшинами — Федьку Шелудяка и Ивана Терского. Уходили мятежники большой силой, всего более 10 тысяч: Волгой — 200 судов, и по берегу конница до 2 тысяч. С этим войском Разин надеялся покорить Русь и навести на ней свой порядок.

Вскоре после ухода главного полчища астраханская старшина решила показать силу и устрашить местных жителей. Начали с того, что повсюду стали искать попрятавшихся дворян и приказных людей. 3 августа в городе происходило новое кровопролитие. Врывались в дома, искали везде и, мало чего добившись, хватали ни в чем не повинных людей. Кто-то из подстрекателей пустил слух, что и в доме митрополита прячутся «крамольники», в том числе известный государев промышленник Иван Турчанинов. Мятежники бросились в митрополичьи палаты. Перевернув все, никого не нашли. Однако, разгоряченные поисками, отступать не хотели, а ворвались в келью к самому святителю. Набросившись на дворовых, стали кричать:

— Куда спрятали Турчанинова?

Грозились всех перебить и даже приступили к митрополиту, угрожающе размахивая перед ним ножами:

— Ты угождаешь боярам. Коли найдем что, берегись. Людей твоих всех перебьем, и тебе не уцелеть.

Святитель в ответ на это только молча перебирал четки, творя про себя молитву Иисусову. Видя такое спокойствие митрополита, мятежники понемногу поутихли и ушли прочь.

После этого происшествия, когда в архиерейском доме все успокоились, владыка рассказал о бывшем ему ночью видении:

— Ныне ночью было видение мне. Вижу: стоит палата, вельми чудна и украшена. Сидит в той палате боярин Иоанн Семенович и сын его Борис Иоаннович, и брат Михаиле Семенович и пьют питие сладкое паче меда, а над головами их златые венцы, украшенные каменьями многоценными. Велели они и мне сесть в той же палате, только не с ними вместе, а поодаль, а пития мне не дали, а про меж себя говорят: «Он еще к нам не поспел». Так-то: еще не пришел час мой, — вздохнул святитель, и тут, до сей поры невозмутимый, заплакал, тряся головою.

Видение Небесных чертогов было таким ясным и радостным, что душа его уже не искала ничего на земле, а только желала скорее войти в эту радость. Однако святитель знал из видения: нет, не суждено еще ему умереть — и оттого оставался спокоен, несмотря на угрозы и буйство злодеев перед собою.

Вскоре изуверство старшин Федора Шелудяка и Ивана Терского перешло все пределы. В городе против них поднялось возмущение, во время которого с Шелудяком даже пытались расправиться, и он спасся бегством в Царицын. Иван Терский тоже не стал пытать терпение астраханцев, и сам ушел к вольному Дону. На место сбежавших старшин выбрали новых, из своих, астраханцев: бывшего стрелецкого голову Ивана Красулина и Обоимку Андреева. Они хоть и стояли за Разина, но таких надругательств, как пришлые, не позволяли. На какое-то время Астрахань вздохнула свободней. Прекратились расправы; уцелевшим иноземным купцам дали свободу торговли; мало-помалу начала восстанавливаться рыбная ловля. В церковные праздники вся старшина посещала собор, кланяясь митрополиту.

Но это спокойствие было обманчивым. Смута росла, из верховьев Волги доносились тревожные вести: Разин быстро добрался до верховых городов, и Саратов с Самарой сдались ему без боя. К началу сентября мятежники достигли Симбирска. Разосланные атаманом лазутчики повсюду смущали народ, представляя Разина героем, воюющим за царя и пришедшим освободить их от притеснений. Поверив в это, крестьяне целыми толпами стекались к нему «постоять за царя-батюшку, вызволить Русь от засилья изменнического боярского». Никто не подозревал, что Разин уже скрытно готовит поход на Москву, чтобы самому завладеть царским престолом. По приказу атамана еще во время его пребывания в Астрахани на воду спустили два судна: одно покрытое красным бархатом, а другое — черным. Пошли слухи, что на первом судне пойдет сын царя Алексея Михайловича, царевич Алексей, о смерти которого было объявлено в том же году, 17 января. Говорили, будто царевич стоял за свободу народную, и бояре задумали умертвить его. Алексию якобы удалось чудом спастись, и теперь он готовился выступить за правду и волю.

Лжецаревич, которого скрывали от чужих глаз на разинском судне, на деле был каким-то черкесским князьком, которого взяли в плен в одном из походов и теперь принуждали играть роль царевича Алексея. Однако простой народ легко верил тому, что царствующий Государь Алексей Михайлович очарован боярами, и вся надежда остается на сына, царевича Алексея. Он, дескать, как только взойдет на престол, начнет царствовать по-настоящему и всех врагов изведет. Никому невдомек было, что прибрать царскую власть намерен сам Разин. Именно он для отвода глаз пустил слух о воскресшем царевиче.

Второе судно, обитое черным бархатом, предназначалось якобы для самого Патриарха Никона. Хотя осужденный первоиерарх в это время пребывал далеко в ссылке, Разин усиленно делал вид, что тот благословляет поход казачества на Москву и даже намерен собственной персоной присоединиться к нему. Хитрый и расчетливый атаман, разумеется, не был приверженцем осужденного Патриарха. Он просто старался создать видимость того, будто вся опальная, обиженная Русь объединяется под его знаменем. Задолго до нашего времени «информационных технологий и войн», смутьян и распутник Степан Разин уже хорошо понимал силу продуманной пропаганды. Посеять в народе недоверие к государственной власти, увлечь его льстивой идеей значило не меньше, чем собрать многие тысячи войска или иметь большую казну с золотом.

Используя имя Патриарха, атаман выказал себя ловким политиком, умело играющим на чувствах народа и противоречиях внутри страны. Поднимая народ за «гонимого Патриарха», он одновременно обещал старообрядцам вернуть на Русь прежнюю веру. Его подстрекатели достигли даже Соловецкого монастыря, бывшего в ту пору оплотом старообрядчества. Они убедили тамошних старцев отложиться от московских властей и встать на сторону Разина, который, дескать, один избавит народ от «отступников и антихристов».

А Стенька куражился, натравливая одних на других: бедных на богатых, староверов на православных, русских на иноземцев; мордву, чувашей и черемисов против русских; а татар-мусульман против христианских народов. Он даже снесся с крымским ханом и снарядил посольство к своему прежнему недругу персидскому шаху, предлагая союз против Москвы. Страна сплошь полыхала пожаром — от Соловков на севере до Астрахани на юге, от Смоленска на западе и до Уральских гор на востоке. И казалось, что нет на Руси человека, способного остановить смуту…

{mospagebreak title= - Симбирский перелом}

Симбирский перелом

 

Ночами в Астраханском Успенском соборе стоит удивительная тишина. Город кругом погружен в тьму, и лишь в самом сердце его, посреди кремля, перед образом Казанской Божией Матери — той, что когда-то помогла Астрахани избавиться от Заруцкого, — светится и потрескивает цветной огонек лампады. В дни разинского нашествия владыка Иосиф часто приходил сюда. Молился или попросту стоял на коленях рядом, глядя в глубокий и строгий лик Девы и изливая Ей все, что было у него на сердце.

Накануне праздника Чуда Архангела Михаила в Хонех, с 5 на 6 сентября, в полумраке и тишине собора перед взором святителя возникло видение: пространство храма расширилось, и открылся какой-то город, обнесенный деревянными стенами с рекой и посадом внизу. Дивясь видению, святитель признал в нем Симбирск, где ему не раз доводилось бывать, путешествуя Волгой.

Неожиданно над городом нависло большое черное облако. Вниз посыпались угли огненные, от которых заполыхали дома. Забегали люди, послышался плач и крики. Пожар разрастался, и не было от него спасения никому. Предчувствуя скорое взятие города Разиным, святитель взмолился: «Помоги, Господи, этим несчастным, избави их от страданий». И в ответ стал слышен голос: «Ты сам помоги им!» Он гулко отдавался под сводами храма. Помочь, но как? Владыка застыл в ожидании. «Скажи, пускай молятся Казанскому образу — и спасены будут!»

Икона, стоявшая перед ним, при этих словах будто ожила и вышла из своего киота. Тонкая серебристая дорожка шла от нее. По этой дорожке образ двигался к митрополиту. Тот, приняв ее на руки, вдруг ощутил, как серебристая дорожка обретает форму и вид легкого серебристого плата, похожего на омофор. Приподняв над землей, неведомая сила понесла владыку ввысь и вперед, мимо кремлевских стен и спящей над Волгой Астрахани…

А под Симбирском уже кипела жестокая битва. 4 сентября Разин приступил к городу. Симбирск имел двойной ряд укреплений: мощный кремль на горе, сложенный из дубовых брусьев, и, пониже, посад, обнесенный острогом и рвом. Воеводой здесь был Иван Богданович Милославский. Под началом у него находились значительные военные силы — 4 стрелецких приказа и немалое число дворян и детей боярских, собравшихся из окрестностей под защиту городских стен. В кремле и в остроге стояли орудия разных калибров.

Значение обороны Симбирска было большим. Если бы Разин одолел здесь, для него открывался бы прямой путь к центру России, до самой Москвы. По этой причине еще 31 августа под Симбирск подошло подкрепление из Казани — рать во главе с князем Юрием Борятинским. Отряд его состоял, в основном, из рейтар — тяжеловооруженной конницы числом в 1300 человек. Это были отборные части московского войска, готовые крепко стоять против врага.

Разин расположился станом близ Волги, на виду у защитников города. Поначалу он не выказывал намерения идти на приступ, под огонь орудий с пищалями. Лазутчики, посланные воеводами, донесли, что людей у смутьяна немного, и все больше — плохо организованный сброд. Никто не подозревал, что главные свои силы атаман бережет в ином месте, несколько выше города. Когда же на окрестности опустилась ночь, воинство Разина высадилось со стругов и начало приступ.

В городе ночного штурма не ожидали, поднялась паника. Только выдержка и быстрые действия князя Борятинского сумели поправить дело. Опасаясь измены, он взял на себя оборону посада, оставив людей Милославского стеречь внутренний кремль-детинец. У посадских стен стали дети бояр с пищалями, по восьми человек на каждой сажени. Рейтары вышли из города в поле и первыми ударили по мятежникам. Паля из пищалей, войско Барятинского нанесло Разину большие потери, но в ближнем бою рейтарам пришлось туго. Схватка не затихала всю ночь. К утру разинцы выдохлись, однако не смогли сломить рейтаров, заслонивших им путь к городским стенам.

Целый день стояли две рати на виду друг у друга, не решаясь сойтись. Только вечером, с наступлением темноты, разинцы снова атаковали Борятинского. Рейтары, как и в первый раз, стояли твердо. Мятежное воинство с огромным уроном отошло к стругам. Казалось, близится перелом, и государевы рати возьмут верх над разбойником. Но не таков был Степан Разин. Он не был силен в открытом бою, но всегда побеждал хитростью. Вот и на сей раз его сторонники в городе готовили заговор. Они намеревались открыть ворота и впустить мятежников внутрь.

Надвигались сумерки. Воевода Милославский в последний раз обходил стены. Ратники — по местам, дозорные бдительно всматриваются в темноту, стараясь заметить любое движение… Утомившись и придя в дом, Милославский решил написать донесение в Казань о происшедших под Симбирском событиях. Неожиданно его сморил сон. Долго ли, коротко ли продолжалось это крепкое забытье, только внезапно кто-то взял его за плечо и встряхнул с силой. «Не спи, воевода, беда приближается», — услышал он голос. Очнувшись, Милославский увидел рядом с собой старца, одетого в архиерейское облачение и держащего на руках икону Божией Матери.

— Вставай, воевода! Враг уже лестницы приставляет к городским стенам! Не миновать вам позора! Собирай ратных людей и уводи в кремль, защищая его до конца, — и видение прекратилось.

Воевода схватился и побежал к выходу. В этот же миг на городских стенах забили тревогу. Милославский бросился поднимать ратников:

— Трубите отход, собирайте всех в кремль! — что есть мочи, командовал он сторожевым.

Те уже изготовились было отражать нападение, но по кличу Милославского тотчас отступили назад. А по посаду уже разносился победный разинский клич: «Нечай, нечай!». Мятежники свободно, без боя вошли в посад там, где оборону держали одни симбиряне. Последние только делали вид, будто стреляют из пушек, тогда как на самом деле заряжали их одними пыжами. Ворота открыли, и Разин въехал в посад. Он думал, что город уже целиком в его власти. Однако, когда казаки приблизились к городскому кремлю, их встретил гром пушек и град из камней. Милославский успел-таки увести свое войско в детинец и подавить начавшийся здесь мятеж.

Одолеть штурмом кремль — задача не из простых. Огромное число убитых усеяло собой подходы к его неприступным стенам. Стало понятно, что сражению под Симбирском не суждено скоро закончиться. Кремль выглядел неприступным, а из-за города, того и гляди, мог нагрянуть князь Борятинский с новыми подкреплениями. Разин начал готовиться к долговременной осаде и штурму детинца, одновременно укрепляя внешние стены острога на случай подхода по Волге московских полков.

Чтобы овладеть кремлем, Разин избрал хитрую тактику. Он приказал накидать вокруг него высокий земляной вал. На устройство этого вала отрядили все население симбирского посада и большую часть войска. Разин торопил, стремясь как можно скорее добраться до Милославского. Вал с каждым днем увеличивался, и чем выше был его гребень, тем больше росла тревога среди осажденных. Силы их уступали мятежникам, а рать князя Борятинского, легко бившая Разина в открытом сражении, за неимением легкой пехоты не в силах была подойти и взять приступом посадские стены. В конце концов, рейтарам из-за опасности полного окружения и вовсе пришлось отступить из-под города. Борятинский непрерывно слал письма в Казань. Прося подкреплений, он умолял не медлить во избежание сдачи Симбирска. В ответ от казанского воеводы Урусова пришло приказание возвращаться к Казани. С тяжелым сердцем князь вынужден был подчиниться.

Оборонявшиеся не знали об уходе Борятинского и очень рассчитывали на его помощь. А рейтары уходили, оставляя город, казалось, в положении полной безысходности. Симбирский кремль не был приспособлен для длительного сидения. Он испытывал недостаток в воде. Единственный кремлевский колодец за день наполнялся едва на аршин. Этого было мало и в мирное время, а теперь в стенах детинца скопилось множество ратных людей и горожан. Зная об этом, воевода Милославский приказал заранее наносить водный запас. И все же, что делать, когда запас будет исчерпан?

Видя, что помощь извне не приходит, воевода собрал офицеров и стрельцов гарнизона. «Будем стоять до конца, пока не побьем врага или сами все не погибнем! — говорил он. — Ибо лучше нам умереть, нежели попасть в руки разбойникам». Слабые места в обороне забросали мешками с землей. Когда этого не хватало, из амбаров носили мешки с мукою и солью и ими продолжали крепить стены.

Между тем, силы Разина все возрастали. После его появления под Симбирском взбунтовался Алатырский уезд, а далее — все Поволжье: Корсунь, Саранск, Пенза… Огнем горели Темниковский, Кадомский, Тамбовский уезды. В Цивильском, Козьмодемьянском, Ядринском, Чебоксарском и Курмышском уездах восстание подняли черемисы, мордва и чуваши. Вся округа Нижнего Новгорода была охвачена мятежом. О далеком Симбирске даже не вспоминали, только прислушивались к доносившимся оттуда известиям — держится ли еще Милославский? Окрестности города стали центром восстания. Сюда стекались все новые толпы мятежников. Они уже не помещались в Симбирский посад, и пришлось разбивать новый лагерь ближе к реке Свияге. Осажденные, взирая со стен на это людское стечение, ощущали себя будто на маленьком островке посреди целого моря.

Чтобы помешать противнику набрасывать вал, из кремля вели огонь по посаду, а время от времени Милославский даже предпринимал короткие вылазки. Вал неуклонно рос. В некоторых местах он доходил уже до самого уровня стен, и разинцы установили на нем орудия, приступив к обстрелу детинца. От зажигательных ядер здесь несколько раз занимался пожар, но, к счастью, защитникам удавалось его быстро тушить. Становилось понятно, что со дня на день неприятель устроит решительный штурм. Поражение, казалось, было заранее предрешено: мятежное войско по силам намного превосходило защитников. Орудия, установленные на валу, вот-вот могли пробить брешь в кремлевской стене, а туры — высокие деревянные башни — будучи вплотную придвинуты к стенам кремля, давали возможность сверху поражать обороняющихся и быстро переходить на стены.

Дело осложнялось еще тем, что, не получив ожидаемой помощи от Казани, осажденные стали мало-помалу отчаиваться. Вал нависал над кремлем, подобно огромной волне, готовой вот-вот обрушиться сверху. Между стрельцами начались разговоры о том, что, дескать, напрасно мы не передадимся на сторону «батюшки» Степана Тимофеевича, — явно удача идет ему в руки, и никому невозможно его одолеть. Милославский, как мог, укреплял воинов, поднимал их боевой дух, но положение, и в самом деле, было серьезным. Казалось, что все складывается против защитников, и нет ни просвета в сгустившихся тучах…

В один из вечеров, проверив дозорных на стенах, князь Милославский возвращался к воеводским палатам. Минуя Троицкий кремлевский собор, он обратил внимание на свет в окнах. Время уже было позднее, и никаких служб не полагалось. Поэтому Милославский заинтересовался и отправился на огонек. Войдя внутрь храма, он никого не увидел. Лишь перед образом Казанской Божией Матери горела свеча.

— Ты пришел вовремя, — послышался знакомый голос. Милославский порывисто обернулся и увидел рядом с собой того же старца в архиерейском облачении:

— Не смущайся унынием воинов, — продолжал незнакомец. — Божия Матерь знает твои печали и шлет икону Свою Казанскую на заступление граду. С этой иконой обойдите по стенам с молебном и вместе врага одолеете.

Сказав это, святитель вновь стал удаляться. Милославский попытался было удержать его, но старец отстранил от себя его руку и лишь повторил напоследок:

— Помни, Владычица Богородица — ваша единственная надежда. Ей молитесь все непрестанно, Она защитит.

После этих слов старец вышел в дверь храма. Кинувшись вслед, воевода никого не увидел, только слуги стояли поодаль и о чем-то переговаривались между собой.

— Где старец-архиерей, что вышел из врат церковных? — стал спрашивать их воевода. Слуги в ответ развели руками, дескать, не видели здесь никого. Тогда Милославский велел звать соборного протопопа. Тот пришел и весьма удивился, увидев в своем соборе незнакомую Казанскую икону Божией Матери. Он решительно заявил, что иконы, подобной этой, в соборе никогда не бывало.

Перед чудесно появившимся образом собрался народ. К утру весть о чуде уже разнеслась между всеми. Горожане и ратные люди устремились к собору, где протопоп вынес икону и показывал всем. Воевода же произнес речь о том, что, если Сама Матерь Божия явилась на помощь, то вражеского войска не нужно бояться, поскольку Симбирск непременно будет спасен от осады врагов.

По приказу Милославского городское духовенство двинулось крестным ходом по стенам города, неся впереди себя явленную икону. Народ, истово молясь, устремился за духовенством. Около каждой из башен, у каждых ворот протопоп служил литию и читал молитву Казанскому образу, окропляя водою и стены, и войско. Люди укреплялись духом, а стены — их силою. Мятежники же, завидев движение сверху на стенах и заслышав церковное пение, стали смеяться. Дескать, Симбирский воевода, наверное, растерял всех защитников и решил ставить на стены попов.

— Уж попы-то нас закидают своими шишаками! — хохотали в голос мятежники.

Они уже были готовы начать штурм. По приказу атамана загудели пушки, с вала пошли туры, лестницы подняли на стены. Обороняющиеся ответили грудой камней и крутым варом. Схватка продолжалась весь день, и ни на одном из направлений разинцам так и не удалось добиться успеха. Странные вещи творились среди нападавших: то ли сбивался прицел у орудий, то ли ветер был в помощь симбирскому гарнизону? Снаряды не долетали до города, а падали одной частью впустую, а другой — на своих, поджигая осадные туры и кося ряды осаждающих. Симбиряне же, поверив в удачу, предприняли несколько удачных вылазок и отогнали мятежников. Вдобавок среди разинцев прошел слух, что во время сражения сквозь облака был виден образ Пресвятой Богородицы, стоявшей над городом и охранявшей его. Те, которые видели это явление, отказывались идти на стены, а к вечеру и сам Разин почел за лучшее прекратить штурм — пушкари палили все мимо, не сделав пролома в стене, туры оказались все уничтожены, а пространство у вала все сплошь усеяли трупы мятежников.

Дав отбой людям, Стенька велел приготовиться к долгой осаде. Он не желал видеть того, что, застряв под Симбирском, теряет со своим войском инициативу и время. Больше всего ему хотелось сейчас видеть поверженного Милославского. Гордость не позволяла атаману отступить от Симбирска с позором, гнев застил разум. Изо дня в день мятежники закидывали крепость горящей соломой. Однако с приходом осени погода, на удачу защитников, установилась дождливая, и крыши строений стояли промокшие. Влага дождей также питала скудные водяные припасы кремля.

Помимо всего, в кремле замечались необычайные вещи: стража, стоявшая по ночам, несколько раз докладывала об одном и том же видении. По их словам, некий старец ходил вокруг стен, держа в руках икону Божией Матери Казанскую, подобную той, что явилась в соборе. Старца могли видеть не все, а только некоторые, да и то издали. Откуда приходил и куда исчезал чудесный помощник, заметить не удавалось.

В конце сентября над Симбирском разразилась необычайной силы гроза. Огненные вспышки пересекали от края до края ночное небо, и дозорные на стенах трепетали при каждом новом ударе. Стихия и ночь — а может, то были колдовские атамановы чары? — оставили незамеченными приготовления в воровском лагере. Гарнизон, изможденный многодневной осадой, несмотря на бурю вокруг, рад был приклонить голову и забыться хотя бы короткой дремотой. В эту ночь князь Милославский поздно пошел отдыхать. Присев в доме на лавку, не сняв даже кольчуги, он тотчас уснул. Очнулся от чьих-то настойчивых прикосновений. Кто-то тряс его, говоря:

— Вставай, боярин, пойдем поскорее!

Милославский открыл глаза и увидел рядом все того же старца-архиерея, который звал его за собою. Плохо еще осознавая происходящее, князь встал и пошел вслед за ним. Старец поднялся на стену и указал воеводе на стражников. Воины спали, не чуя беды.

— А теперь, воевода, погляди вниз, — продолжал старец, указывая рукою за стену к посаду, где стоял вражеский лагерь.

Блеснувшая молния осветила людскую массу, идущую на приступ к стенам. Штурмовые лестницы уже были приставлены кверху, и ужас объял воеводу. Кинувшись стремглав к башне, он принялся бить в набат. Воины встрепенулись, схватили каждый свое оружие. Мгновения оказалось достаточно, чтобы мятежники, уже показавшиеся на гребне стены, были встречены дружным отпором. Вспышки и грохот палящих орудий, лязг металла слились с грозовой канонадой, и разинцы, явно не ожидая встретить решительное сопротивление, пошли на попятную.

Следующей ночью князь Милославский, опасаясь нового нападения, уже не решился уйти отдыхать. Стоя на городской башне, он пристально вглядывался в окрестности. Еще один штурм гарнизону удалось отразить, но что будет дальше? Ведь сила мятежников не убывала, а только росла…

У подножья кремля расстилалось целое море огней от костров. Огни шли далеко за горизонт, растекаясь повсюду, как капельки лавы из огнедышащего вулкана, готового в любой момент к извержению.

— Не отчаивайся, воевода! — вдруг послышались слова рядом.

Воевода порывисто оглянулся и увидел рядом с собой знакомого старца-святителя с образом Божией Матери на руках.

— На Покров будет вам избавление, Матерь Божия не оставит.

— Кто ты и кого нам благодарить? — нашелся Милославский.

— Благодарите за все Пресвятую Владычицу Богородицу, а обо мне тебе все откроется в свое время, — после сих слов таинственный старец опять отступил и исчез.

Помощь Симбирску, и вправду, уже двигалась из-под Казани. Воевода Урусов сумел снарядить рать под началом того же Борятинского. Она выступила еще 15 сентября, однако Урусов допустил оплошность: отправил войска не по Волге, а берегом, хотя стругами до Симбирска было всего несколько дней ходу. Борятинскому пришлось на каждом шагу биться с мордвой, чувашами и черемисами. Посланники Разина повсюду организовали их в большие и хорошо вооруженные шайки. Только к концу сентября войску удалось пробраться к Симбирску. Однако Борятинский не знал о том, что происходит здесь, а Разин ощущал себя хозяином положения.

Царское войско включало в себя отборные полки конных рейтар. Тем не менее, разинцы сильно превосходили его числом и имели более выгодные позиции. Кругом были расставлены многочисленные ловушки — отряды казаков, готовые неожиданно ударить по тылу и флангам царского войска. Рано утром 1 октября, в день праздника Покрова Пресвятой Богородицы, противники сошлись в двух верстах от Симбирска.

Служа праздничную литургию в Астраханском Успенском соборе, владыка Иосиф предчувствовал приближение решающей схватки. Перед богослужением он надолго задержался перед иконой Божией Матери, а после, оставшись в соборе, призвал к себе некоторых из Троицких иноков и стал читать с ними Псалтырь.

Казалось, что строки священного текста пророчествуют о происходящем в эти минуты за многие версты вблизи от свияжского устья. «Блажен муж иже не иде на совет нечестивых», — начинали читать монахи, когда под Симбирском обе рати готовились к битве. Подставляя под удар разрозненные отряды инородцев, мятежники заманивали князя Борятинского в ловушку. Однако, воевода заподозрил неладное и сохранил стройность общего фронта. «Векую шаташася языцы», — черемисы, мордва и чуваши всем своим видом показывали, что вот-вот перейдут в наступление, но Борятинский стоял терпеливо, приказав прикрыть от засадных казачьих отрядов фланги и тыл орудиями. «Господи, что умножиша стужающие ми», — читали монахи, а государевой рати было заметно, как ряды мятежников пополняются новыми сотнями. «Мнози восстают на мя», — слышалось в соборе, а на поле брани казаки, не выдержав, понеслись вскачь в атаку. «Не убоюся от тем людей, окрест нападающих на мя», — казачью атаку и выход засадных отрядов встретили пушками, и те побежали. Битва складывалась вопреки замыслам Разина, и он скомандовал всеми силами идти на Борятинского. Лавина мятежников с криками: «Нечай! Нечай!», — покатилась на царское войско.

«Господи Боже мой, на Тя уповах, спаси мя», — в Астрахани, не переставая, молили о милости Божией, когда под Симбирском закипело основное сражение. «Изгоняющие мя, ныне обыдоша мя, — не утихала молитва в соборе, — объяша мя, яко лев готов на лов, и яко скимен обитай в тайных». Казалось, что разинцы возьмут войско Борятинского числом. Волна за волной накатывалась на рейтарские порядки, но те стойко отражали их натиск. «Пожену враги, и не возмогут стати, — неслась победная песнь, — оскорблю их, и не возмогут стати, падут под ногама моима». Первыми не выдержали мордва с черемисами. Непривычные к военному делу, они дрогнули и побежали, усеяв все поле телами убитых сородичей. Казаки держались более стойко. Сам Стенька сражался посреди них, желая своим примером придать бодрость товарищам. «Исполин не спасается множеством крепости своей», — теряя остатки своего войска, атаман сам чуть было не поплатился жизнью. Его хватили по голове саблей, из пищали ранили в ногу, а алатырец Семен Степанов схватил атамана и повалил на землю, но сам был заколот под ним. Наконец, с наступлением вечера сражение стало стихать. Разин с казаками решил отойти к Симбирску, под защиту башен городского острога.

Спустя два дня Борятинский начал переправу через Свиягу и приступил к городу. Ворота кремля отворились, и защитники его с радостью вышли навстречу своим избавителям. Месячная осада Симбирска оказалась снята. Разин, попытавшись сделать еще несколько вылазок и вновь штурмовать кремль, наконец осознал, что все безуспешно, и, оставив все свое воинство, позорно бежал вниз по Волге, прихватив с собой малый отряд приближенных донцов.

А в Астрахани, в одной из стрелецких слобод, по благословению владыки Иосифа приступили к строительству Покровского храма. По замыслу святителя, он должен был увековечить память победы 1 октября 1670 года.

{mospagebreak title= - Милостивые грамоты}

Милостивые грамоты

 

Весть о поражении Разина скоро распространилась по Волге, дойдя и до Астрахани. Под Симбирском атаман лишился самого главного своего козыря — славы непобедимого воителя и всемогущего чародея. Теперь его стали преследовать неудачи.

Когда казацкие струги, ища убежища, достигли Самары, местные жители, недавно встречавшие Разина с ликованием, отказались даже впустить его в город. Тот метнулся к Саратову, но и здесь горожане отказали ему в помощи и прибежище. Пошли на Царицын, в котором был загодя размещен сильный гарнизон из казаков. Добравшись сюда, Разин слег с сильной горячкой. Беспокоили раны, полученные под Симбирском, но еще больше снедала досада. Разин выглядел растерянным, тем более, что с верхов доносились неутешительные известия. Назначенный воеводой в Казань вместо Урусова князь Юрий Долгорукий — тот самый, что некогда повесил за дезертирство брата Степана Разина, быстро подавлял бунт. К Нижнему подошли князья Щербатов с Леонтьевым и быстро очистили весь уезд от воровских шаек. Сам Долгорукий, усмирив Арзамасский уезд, выступил к диким мордовским лесам, замиряя по очереди Темниковский, Кадомский и Тамбовский уезды. В землях чувашей и черемис удачно воевал князь Даниил Борятинский, брат Симбирского победителя. Также удалось замирить Цивильский и Чебоксарский уезды.

Скорым пламенем полыхнув, смута с большой быстротой угасала. У самозванных «казаков», к каковым относили себя бунтовщики, не доставало ни энергии, ни порядка, ни достаточной храбрости воевать по всем правилам ратного дела. Отважны они оказались лишь на разбой, а, видя перед собою хорошо организованные войска, тотчас сникали.

И все же последствия мятежа были ужасны. Современник свидетельствовал о разорении, что внес Разин своей смутой в людские сердца: «Воры и мятежники возмутили людей боярских и прельстили их сатанинскою прелестью ненависти к боярам. Отец на сына, сын на отца, брат на брата, друг на друга выходили с оружием и бились до смерти; единоплеменники угождали ворам и были рады, когда слышали ложь, которую те распускали. Разнесется весть, что воры государевых ратных людей побили — и люди этому радовались; а скажут только, что ратные люди государевы воров побили — и станут люди унылы лицом и печалятся о погибели воров, ибо воры, обманывая людей, говорили им: «Мы идем бояр побить, а вам, добрым людям, дадим жить многие льготные годы»«.

Воровское движение хотя потеряло сплоченность и общее руководство, в виде постоянного грабежа и другого насилия не затихало в Поволжье еще многие годы. Дурные привычки, укоренившиеся из-за бунта в народе, влекли многих на дорогу разбоя, к легкой наживе. Прошел слух в народе, что теперь, попадись кто в руки воевод царских, не будет пощады. Многие верили этому и бежали в низовья, составляя здесь новые орды. Они были готовы, если не идти на Москву, то, по крайней мере, обороняться от государевых войск, засев в Астрахани и Царицыне, до последнего человека, до исхода всяческих сил.

Чтобы избежать дальнейшего кровопролития, царь Алексей Михайлович приказал всюду, где мятеж имел силу, рассылать «милостивые грамоты», которые обещали всем бунтовщикам при сдаче с повинной даровать прощение и царскую милость. Одна из таких грамот была послана в Астрахань. Целый месяц посланцы, странствуя по ногайским и татарским улусам, везли ее из Казани к волжским низовьям. 2 ноября к митрополиту Иосифу в палаты явился юртовский мурза Емамет Енаев с табунными головами и с сотниками татарскими, сказав, что имеет к митрополиту послание от великого Государя. Прочитав его, святитель заплакал от умиления: «Велика государева милость! Как чадолюбивый отец ожидает он обращения окаянных изменников и злотворцев».

Важность известия была очевидной. Если бы в Астрахани знали о прощении, обещанном от царя, многие жители отошли бы от бунта и вернулись к спокойной жизни. Тем паче, что прежнее доверие к Стеньке было подорвано. По этой причине на следующий день, после заутрени, святитель позвал к себе в келью доверенного сына боярского Петра Золотарева и велел ему сделать с той грамоты три одинаковых списка.

— Если случится, — пояснил он, — что воры у нас подлинную грамоту государеву отнимут, то вместо нее останутся списки: один положу в соборной церкви в алтарь, другой — в домовой церкви у Спаса, а третий у себя схороню.

Оставалось решить, как огласить среди астраханцев полученное послание. Надежда была на то, что есаулы из числа астраханцев не станут чинить препятствий этому, и их легче окажется привести к покаянию. В Вознесенский монастырь к игумену Селивестру позвали есаулов Андрея Лебедева с Сергеем Барановым, по прозвищу Чубкин, чтобы ознакомить их с царской грамотой. Однако есаулы, услышав, о чем говорится в ней, пришли в ярость и поносили митрополита Иосифа. Дескать, это он сам вместе с попами и дворовыми сложил эту грамоту и теперь ищет предать всех в руки боярам. В городе возник большой шум, старшины обвинили духовенство в измене и грозили расправой. Узнав о таком повороте событий, владыка решился уже не скрываться, а идти напрямую. В кремле зазвонил большой колокол, созывая всех астраханцев на соборную площадь.

День стоял будничный, и, заслышав благовест, горожане с испугом смотрели один на другого, не зная, идти ли на сход. Большинство опасалось иметь неприятности от казачьей старшины. Они остались сидеть по домам, закрыв наглухо двери и ставни и ожидая, что будет. Только немногие пришли в кремль послушать митрополита. А мятежники в это время уже размышляли, как им избавиться от владыки, на сей раз в открытую восставшего против них.

К собору был прислан отряд из разбойников, который до времени выжидал, не обнаруживая себя из толпы. Святитель вместе с соборным ключарем попом Федором, облачившись в священные ризы, вышли на площадь. Вручив ключарю царскую грамоту, он велел тому читать ее для собравшихся. После прочтения на площади поднялся гомон, все обсуждали услышанное. В это время мятежники накинулись скопом и выхватили грамоту из рук владыки.

— Какое тебе до нас дело?! — кричали они, насмехаясь. — Знал бы ты, чернец, свою келию! А не то узнаешь раскат!

Некоторые же, разойдясь, стали требовать для владыки тюрьмы и расправы:

— Посадить его в воду!

— В каменный мешок его!

Накричавшись вдоволь, ушли, унося с собой грамоту.

— Вразуми, Господи, сих несчастных! — повторял святитель Иосиф им вслед.

Заполучив в руки послание, старшины принялись еще сильней напирать на то, что оно, дескать, не подлинное, а составлено в Астрахани попами по указанию митрополита. Многие еще искренне верили, что служат великому Государю и вызволяют Россию от засилья бояр. Поддерживая в народе этот обман, атаман Васька Ус говорил перед всеми:

— Мы для великого Государя не воры и крестопреступники, как в этой грамоте сказано, а верные слуги. Воры же и крестопреступники — это бояре и митрополит вместе с ними. По поводу грамоты сделали розыск. Схватили ключаря Федора Негодяева, читавшего грамоту, и стали пытать:

— Скажи нам всю правду: кто эту грамоту написал? Не вы ли с митрополитом и детьми боярскими сложили ее? Однако ключарь стоял на своем:

— Грамота эта прямая от Государя, прислана из Москвы. Тогда приступили с вопросом:

— Имеет ли митрополит с этой грамоты список? Не выдержав пыток, ключарь рассказал о трех списках и о том, где эти списки хранятся. Тогда послали к митрополиту требовать отдать списки волею, а не то будут искать в алтаре, не останавливаясь перед святостью места. Боясь за святыню, святитель все списки отдал. Когда же на архиерейский двор принесли изувеченного ключаря Федора, со скорбью пророчествовал:

— Много, много еще зла предстоит пережить сему граду, прежде чем опомнится неразумная паства его и смирится в гордыне под Государеву волю.

С ноября 1670 г. Астрахань ожидала прибытия Разина. Оправившись от ранений, Стенька объявлял о подготовке нового войска к походу. Поначалу он сомневался, не пойти ли на Дон, где хранилась казна и оставалась семья: жена, дети, брат Фролка? Но Шелудяк, после изгнания из Астрахани сев в Царицыне, сумел настоять на своем: идти на низы. Пригласив к себе Стеньку, он угощал его дорогим вином. Разин напился пьян, повеселел и забыл про невзгоды. Вместе с Федькой решил двинуться в Астрахань. Федька на радостях даже гонца отрядил: «Встречайте, мол, атамана-батюшку Степана Тимофеевича и меня вместе с ним, вашего старшину!»

Испугались астраханские воры, заслышав об этом. Вспомнилось, как они выгоняли из города Шелудяка, грозя с ним расправиться. По этой причине решили даже послать наперед станицу — задобрить еще на пути бывшего старшину, который теперь оказался в почете у атамана.

Святитель Иосиф весьма опасался возвращения Разина. Он от всего сердца молился, чтобы эта напасть обошла Астрахань стороной. Приезд его не сулил горожанам ничего доброго. Васька Ус с нетерпением ждал прибытия Разина и Шелудяка, чтобы вновь застращать астраханцев. Однако не суждено было Стеньке еще раз увидеть Астрахань. Решив уже отплывать из Царицына и ступив на мостки, ведущие к атаманскому стругу, он вдруг оступился с них. Драгоценная шапка со многими самоцветами, доставшаяся ему еще с персидского похода, слетела у него с головы и упала в воду. В этом Стеньке померещился дурной знак — что пути ему в Астрахань нет, и казачкам тотчас было отдано повеление собираться до вольного Дону. Никто в это время не мог знать, что поход на родное При донье станет для мятежного атамана и его окружения последним.

В Верхнем и Среднем Поволжье смута теряла прежнюю силу. Все решилось, когда князь Борятинский взял Атемар, крупный опорный пункт разинцев, а под Саранском разбил атамана Мишку Харитонова и взял город. 23 декабря покорилась Пенза, в конце декабря — Тамбовский уезд. Местные жители повсюду давали присягу на верность царю. Лишь из-под Пензы большому отряду мятежников удалось уйти степью в Саратов.

Весть о прибытии в Астрахань царской милостивой грамоты дошла и на север Кавказа, к Теркам. Сам владыка Иосиф увещевал казаков отстать от мятежников и покаяться. Терек тогда был весьма крепок в вере. Наставлений святителя здесь по традиции слушались. Тем более, что созрело и недовольство казачества Разиным. Домовитые казаки не сочувствовали бунту. Только по принуждению они подчинились, когда Разин объявил себя единоличным и полновластным начальником казачьего Юга. Вслед за Тереком и казаки Дона стали понемногу отходить от Стенькиного самоуправства и буйства. Душою их возмущения стал атаман Корнилий Яковлев. Из Москвы в нему дошла царская грамота с призывом к казакам отстать от богоотступника и быть верными Государю. Зачитав ее на кругу, Корнилий обратился ко всем и сказал:

— Братцы-казаки, согрешили мы пред Богом: отступили от святой христианской веры и соборной апостольской Церкви. Пора нам покаяться и отложить свою дурость, а служить Государю верой и правдой, как отцы наши.

Казачий круг разделился: одна часть стояла за то, чтобы послать станицу в Москву к Государю с повинной, но большинство осталось на стороне Разина и воспротивилось этому. С повинной царю пришлось повременить.

А спустя краткое время с донских земель в Астрахань к митрополиту Иосифу тайно прибыл человек. Послан он был одним из казацких старшин за духовным советом. Старшина спрашивал о своем крестном сыне. Тот, по его словам, давно встал на путь воровства и позабыл правду. Много зла сотворил, почему крестный отец спрашивал у владыки: достойно ли будет ему, крестному отцу, положить конец всему этому и предать своего непутевого сына законным властям? Святитель, узнав обо всем, передал старшине, чтобы тот, нимало не сомневаясь, помог побороть это зло. Греха здесь не будет, ибо отступник, оставаясь на воле, принес бы еще много несчастий.

Приходивший за советом был послан никем иным, как самим атаманом Корнилой Яковлевым. Крестник же был — Степан Разин. Мальчиком, после смерти отца, Стенька оказался на попечении у Корнилы, став для него как родным сыном. А после отрекся от приемного батьки и стал сущим проклятьем земли Русской. С болью взирал атаман Яковлев на растущее зло, но поднять руку на крестного сына никак не решался.

Наконец, угроза страшной усобицы и разорения нависла над Доном. Близок был гнев Государев, и Корнилий, старый вожак, не мог допустить, чтобы из-за его непутевого сына пострадало казачество. По совету митрополита Иосифа атаман Яковлев начал действовать против Стеньки решительнее. Когда тот вернулся на Дон, большая часть местных казаков уж твердо стояла против разбоя и смуты. Напрасно рассылались в станицы воровские послания. Нигде, кроме своего Кагальницкого городка, Разин не сумел отыскать для себя прибежища и поддержки. Видя это, в феврале 1671 г. он попытался было открыто восстать против Корнилы и осадил со своими войсками Черкасск. Город, однако, оказался хорошо укреплен, а сил у мятежников явно не доставало. Тогда Стенька попробовал было пустить в ход обычную свою хитрость — всем видом показывал, что пришел с миром и ласково убеждал пропустить его в город, но веры ему уже не было. Неделю простоял Разин под Черкасском, сгорая от унижения и сыпля угрозами. Под конец принес клятву, что придет вновь и изведет всех.

Сил у бунтаря было мало, и атаман двинулся по казачьим станицам собирать новое войско. Станицы повсюду давали отпор. В неистовстве Разин казнил всех, кто попадался под горячую руку; в одном месте сразу нескольких человек заживо сжег в печи. Узнав об этом, донцы всколыхнулись и принялись в ответ собирать против Разина войско. Атаман Яковлев, на сей раз действуя с полного одобрения казачьего круга, отрядил станицу в Москву. Казаки извещали о нападении Стеньки на Черкасск и о его варварских казнях. Они просили у Государя прислать войско для защиты Черкасска и для полного истребления мятежа. Дело было неслыханное: прежде казаки никогда не пускали к себе на Дон полки из Москвы.

14 апреля 1671 г. объединенное войско стрельцов и казаков подступило к Кагальнику. Главный оплот мятежников был дотла разорен. Сообщников Стеньки казнили. Самого атамана с братом Фролом, связав, привезли в Черкасск. Боясь чародейства, здесь его приковали цепью к паперти храма, ибо на паперти, как считалось, колдовские чары Стеньки не действовали. Пленный атаман попробовал было уговорить крестного отца отпустить его восвояси, но Корнила стоял на своем. Заточенного в железную клетку Стеньку вскоре препроводили в Москву на суд Государя.

Между тем в Астрахани на Страстной седмице объявился стрелец Ларионов с юртовскими татарами. Они имели у себя новую грамоту, привезенную от царя. Не решаясь входить в город, татары остановились за Волгой. Услышав об этом, владыка велел соборному священнику Петру Иванову пойти к астраханским старшинам Ивану Красулину и Оболимке Андрееву и сказать, что пришла еще милостивая грамота от Государя, и что митрополит зовет их к себе. Старшины в ответ только ругались, сами отказываясь идти и народ в собор не пуская.

Тогда митрополит сам пошел в город. В сопровождении келейных иеромонахов Ефрема и Иосифа Оселки, он, опираясь на посох, направился к Белому городу. На базарной площади собралось много народа и стоял, как обычно, большой шум. При появлении митрополита и первых словах его все разом притихли. Владыка говорил громко и твердо:

— Православные христиане! Ведомо мне учинилось, что есть к вам великого Государя милость — его призывная грамота; привезли ее татары, а стоят они за Волгою, и я тех государевых грамот без вас принять не смею, потому что вы меня и с первою грамотою поклепали, будто я с властьми и с попами ее складывал дома. А вы возьмите их сами и ко мне привезите; великий же Государь милостив — вины ваши вам отдаст все!

В это время в толпе показались воровские старшины. Они стали кричать на святителя и пытались оттеснить от него астраханцев:

— Не велел нам атаман Степан Тимофеевич тебя слушать.

— Пусть атаман ваш явится ко мне в собор, я с ним поговорю, — отрезал митрополит и, повернувшись, пошел обратно.

Мятежники, разогнав толпу, направились к атаману Василию Усу. Там держали совет, как быть дальше. В Астрахани уже хорошо знали, что Дон отложился от мятежа. Только судьба самого Разина оставалась еще неизвестна. С Терека пришли те же известия: казаки, получив грамоту, связали и били оставшихся разинцев и принесли повинную Государю. Конец бунта был предрешен. Теперь воровская верхушка уже не имела прежней поддержки у астраханцев. Рано или поздно, государево войско обязательно бы пришло усмирять город, и положение теперь складывалось явно не в пользу старшины. И все же главари бунта продолжали упорствовать, страхом держа астраханцев в повиновении. Слишком близок и ясен для них был пример Терского городка, где казаки враз расправились с бунтарями. Из Астрахани отступать было некуда, и бунтари решили держаться здесь до последнего. В первую очередь, начали действовать против митрополита, как против своего основного противника.

Васька Ус направился на архиерейский двор выяснить, что тот замышляет. За ним увязались другие мятежники. Митрополит встретил их грозным словом:

— Почто вы, смутьяны и воры, не повинуетесь великому Государю?!

Мятежники ответили матерной бранью, повторяя прежнюю выдумку, что митрополит, дескать, сам, своей волею милостивые грамоты составил.

— Побойтесь Бога! — увещевал их владыка. — Я ваш архиерей, а вы меня бесчестите, сана святительского не стыдитесь, слово мое за ложь объявляете, хотя слушаться и назидаться должны.

Пришедшие подняли шум: что у них, дескать, есть свой начальник атаман Васька Ус, и они его слушают, а владыка им не указ. Тогда владыка, обратясь к самому Усу, сказал с силой:

— Ваш атаман — вор и изменник! — и ушел в храм. Мятежники еще постояли у соборных дверей и, ничего не добившись, ушли. Атаман был взбешен. Наутро Великой субботы к святителю на митрополичий двор пришли есаулы, учинив владыке допрос с намерением отнять грамоты, если таковые найдутся. Однако митрополит отвечал:

— Грамоты те за Волгою у татар. Пошлите за ними, и сами увидите.

На воровском кругу одна часть выступала за то, чтобы идти за Волгу и взять грамоты у татар. Атаман же Василий Ус, не желая, чтобы правда раскрылась, уверял, что митрополит их обманывает и что грамоты следует искать у него. Есаулы приходили на митрополичий двор еще несколько раз, но святитель давал тот же ответ. В конце концов, мнение большинства победило, и за Волгу послали людей привезти грамоты в Астрахань, чтобы вместе с владыкой удостовериться в их подлинности или подложности. Вскоре грамоты были привезены и переданы в руки митрополиту. Васька Ус сотоварищи стояли рядом в соборной церкви, глядя за владыкой. Святитель, распечатав их, принялся было читать вслух, однако мятежники не желали слушать и из собора ушли. Не зная, как убедить старшину, Васька Ус принялся говорить, дескать, грамоты точно не государевы, поскольку на них нет красной печати, а все государевы грамоты только красной печатью скрепляются. Остальные ничего не могли знать о печатях на грамотах Государя, а потому встретили сообщение Уса с доверием.

Когда стало ясно, что воровская верхушка не желает принять государево слово и скрывает его от казаков, митрополит Иосиф решил сам идти на круг и там возвестить о помиловании тех, кто покается. Он собрал все соборное духовенство во главе с протопопом Иваном, а также своих дворовых людей и боярских детей. Двор Васьки Уса располагался здесь же, в кремле, на западе крепости, в воеводиных бывших палатах. Торжественной процессией, как во время крестного хода, шествовало соборное духовенство, а за ними двигался митрополит, держа на руках драгоценные грамоты. Астраханцы, привлеченные этим событием, стали стекаться в кремль, ко двору атамана. Прочитали две грамоты: ту, в которой царь обращался к астраханским смутьянам, и вторую — к митрополиту Иосифу. Как только их огласили, сторонники атамана, не давая народу, подняли крик:

— Вольно боярам те грамоты писать! Кабы государева грамота была прямая, была бы за красной печатью! А эти митрополит сам с попами сложил!

Толпу возбуждали против владыки:

— Вся смута от него, от митрополита!

— Ты списываешься с боярами и наводишь смуты. Другие, подхватив, закричали:

— Эх, тужит раскат по нему!

— Да, того раскату еще только осталось! Как бы с сожалением вспоминали мятежники о том, что совсем скоро наступают праздничные дни Пасхи Христовой:

— Эх, не те дни теперь, а то бы митрополит узнал у нас, как смуту чинить.

Среди этого шума поднялся атаман и, сделав знак своим замолчать, заговорил, вынося приговор святителю Иосифу:

— От него, митрополита, вся беда нам чинится. Он посылал письма на Дон и на Терек, и по его писанию Терек с Доном от нас отложились.

Дело поворачивалось так, будто не он, владыка, пришел обличать и увещевать казаков, а они, воры, устроили суд над ним. Святитель понял это и, обратившись в сторону астраханцев, сказал:

— Православные христиане, астраханские жители! Белено вам по грамоте Государя воров донских перехватать и в темницу пересажать. За то вины ваши прощены будут. Благочестивый царь наш милостив, и я попрошу за вас у него!

Мятежники так и застыли на месте. Не видали еще, чтобы кто-нибудь против их силы и власти поднимал народ здесь же, при них. Промедли старшина еще на минуту, и астраханцы бы стали вязать воровскую верхушку. Времени упускать было нельзя, и приспешники Уса накинулись на владыку, оттесняя людей от него и вопя во всю глотку, стараясь сбить горожан с толку:

— Кого нам хватать и сажать в тюрьму? Каких воров донских? Мы сами все здесь, а воров нет меж нами!

— Мы все клялись батюшке Степану Тимофеевичу бояр изводить, а ныне нас на что призывают?

Народ стоял в нерешительности, и смутьяны, пользуясь этим, предлагали лишить жизни митрополита:

— Возьмите его, митрополита, и посадите в темницу.

— Смерти его предать! — вторили им другие. Но большая часть испугалась такого исхода:

— Полно, полно вам, ныне приспела Святая неделя, — напоминали они о великом празднике, когда и мятежники боялись кровь проливать.

— Если бы не Святая неделя, дали бы мы тебе память! — сокрушались воры, отпуская владыку.

Сборище разошлось, и святитель Иосиф, к великому облегчению сопровождавшего его духовенства, отправился в архиерейский дом. Во все дни пасхальных торжеств он продолжал увещать астраханцев, выносил и показывал грамоту. Всем собором читали ее, и воровская старшина ничего не могла с этим поделать.

Наконец, пришло Фомино воскресение или, как его еще называют в народе, Красная горка, на которой пасхальные торжества завершаются. Мятежникам не терпелось свести счеты, однако, по мнению Васьки Уса, тотчас хватать митрополита не следовало, ибо астраханцы могли за него вступиться. Для начала решили взять соборного ключаря Федора Негодяева, близкого к митрополиту. После службы злодеи ворвались в собор и поволокли его на воровской круг, допытывая с пристрастием:

— Скажи нам, кто складывал эти грамоты? Признавайся добром!

Однако ключарь стоял твердо и не поддавался угрозам. Тогда его вывели за город и отсекли голову. Вслед за этим в собор пришли есаулы, требуя выдать детей боярских: Петра Золотарева, Семена Трофимова и Федора Владыкина. Первого в городе не было, остальных же схватили и поволокли на допрос. Дознавались о том же: кто грамоты составлял?

— Признавайтесь, — кричали, — как он с боярами и с Тереком списывался!

Оба пленника, несмотря ни на что, защищали митрополита, и их повели на Зелейный двор жечь огнем. Тогда слово взял атаман Васька Ус:

— Братья казаки, что нам — пытать дворовых митрополита или казнить? Их побьем, так у него другие будут. Не лучше ли нам приняться за Иосифа? Как его изведем, так у нас в городе никакой смуты не станет.

Воровской круг поддержал атамана. Решили взяться за митрополита, но для начала составили клятвенный приговор. Каждого из астраханцев, вызывая по одиночке на круг, заставляли подписываться под обещанием не слушаться грамот Иосифа, а стоять до конца против бояр. Нагрянув на архиерейский двор, Иван Красулин и здесь зачитал эту клятву, требуя, чтобы митрополит подписал ее за себя и за все астраханское духовенство.

— Я такого воровского приговора не подпишу, — спокойно ответил владыка. — А вам еще раз скажу: отстаньте от своего богопротивного воровства, обратитесь к истине и принесите повинную великому Государю.

Посягнуть на жизнь митрополита Иосифа и сейчас не решились. Вместо владыки и астраханских священников согласился поставить подпись под приговором все тот же воровской поп Тихон.

{mospagebreak title= - Победа после смерти}

Победа после смерти

 

Грозовая туча пришла с той стороны, откуда не ждали. С Дона в Царицын пробрался посыльный и рассказал, что Кагальник сожжен, а сам Разин схвачен и находится в заточении. Это был тайный доверенный Стеньки. Он привез для Шелудяка последний наказ: предать смерти астраханского митрополита Иосифа. Разин считал его причиной всех неудач и своим главным обидчиком. Не мешкая, Федька отрядил в Астрахань вора Алексея Кочановского, родом из Польши, отчаянного разбойника и головореза.

В Астрахань Кочановский прибыл утром 11 мая 1671 г. По этому случаю Васька Ус созвал воровской круг и стал говорить о винах митрополита. Отрядили людей за митрополитом, дабы тот отчитался об «изменах» своих. В соборе начинали служить на праздник святых Мефодия и Кирилла, учителей славянских. Неожиданно воровская ватага ворвалась в собор, требуя, чтобы святитель собирался и шел с ними на круг.

Митрополит не стал спорить, пообещав вскоре выйти. Войдя в алтарь, он велел благовестить в большой колокол для сбора всего духовенства в собор, а сам приготовился к худшему. Все чуяли страшное и уговаривали владыку тайно покинуть город. Святитель не соглашался:

— Негоже мне, архиерею Божию, бросать свою паству. Я не наемник, а пастырь. Наемник бежит, а пастырь добрый душу полагает за овцы своя. Не требуйте от меня идти против воли Божией.

Он стал прощаться со всеми, в последний раз благословляя. Заждавшись на паперти, мятежники стали проявлять нетерпение:

— Что это: митрополит, заперся, что ли, с попами? — шумели они. — Если не выйдет, пойдем, вытащим его из алтаря.

Коротая время, злодеи стали обмениваться предложениями, какую бы смерть пострашнее придумать им для владыки Иосифа. Наконец, в соборных дверях показался владыка в полном облачении, как во время Литургии. Как оружие, в руках он держал крест. Лихие языки разом все осеклись. Казаки не чаяли увидеть владыку во всем блеске торжественности. За святителем выходили, сопровождая его, соборные священники: протопоп Иван, протодьякон Феодор, иеромонах Ефрем и учужный иеромонах Иосиф Оселка.

Придя на круг, священнослужители стали в центре. Мятежники обступили их со всех сторон. Атаман Васька Ус с бунчуком в руке занял атаманское место — прямо напротив митрополита. Не дожидаясь вопросов, владыка решился начать первым:

— Почто вы, воры, враги Божий и крестопреступники, зовете меня к себе? — спросил он решительно, глядя в глаза атаману.

Он был намерен вновь призывать к покаянию и обличать, а не оправдываться перед мятежниками. От этого многие стушевались, и атаман, поняв, что теряет инициативу, вытолкнул вперед Кочановского:

— Говори, с чем прислан от войска!

— Стало известно нам, — начал посланник, — как ты изменнически сносишься с Доном и Тереком, и по твоим письмам Терек и Дон от нас отложились.

— Я с ними не переписывался, — возразил на это владыка. — А если бы и писал, то в чем грех? Не в Крым же ведь и Литву, как вы, воры, грамоты шлете!

Тут владыка повысил свой голос и, подняв крест Господень, в последний раз обратился к собравшимся:

— Чада мои неразумные, когда вы опомнитесь?! Я вам сказал и теперь повторяю: покайтесь, обратитесь к великому Государю, все вины свои принесите ему. Он милостив и всех вас простит.

Однако приспешники Уса, не выдержав, закричали:

— А что это ты в круг с крестом пришел? Пугать будешь? Мы, чай, не иноверцы, сами христиане будем!

— Снимайте с него одежды, — кто-то закричал из толпы. И сразу все устремились на митрополита. Только донской казак Мирон, ужаснувшись происходящему, преградил дорогу товарищам:

— Да что вы, братцы, опомнитесь! На великий сан поднимать руку!

Его схватили за волосы, свалили на землю, и неистово вопя, стали колоть саблями и бердышами. Закончив расправу, опять приступили к митрополиту Иосифу, но только уже без прежнего пыла. Боясь дотронуться до священных архиерейских одежд, мятежники стали требовать от священников своими руками разоблачить владыку. Те, несмотря на угрозы, упорно отказывались. Тогда владыка, опасаясь за пришедших с ним, принялся сам снимать облачения. Оглянувшись назад, на протодьякона Феодора, он позвал его тихо:

— Сотвори мне последнюю службу, — намекая на то, чтобы тот помогал ему разоблачаться.

Протодьякон со слезами бросился в ноги владыке, разрываясь между послушанием и желанием сохранить жизнь своему архиерею. Владыка же ласково поднял его и еще раз повторил свою просьбу. Протодиакон, не смея ослушаться, поклонился ему по обычаю и стал снимать омофор, саккос и архиерейское облачение по чину, оставляя митрополита в одной нижней ряске. Дабы святитель не оказался с непокрытой головой, старец Иосиф отдал ему свою камилавку. И в этот же миг злодеи вытолкали священников вон из круга, крича им:

— Убирайтесь, покуда целы!

Святитель Иосиф остался один посреди разъяренных мучителей.

На Зелейном дворе рядом с Пыточной башней все было готово для пытки. Палач Ларька разводил огонь — большой мастер был мучить людей. Искусством его забавлялся сам Разин. Кто попадал к нему в руки, проклинал этот час.

Со святителя сорвали одежду, оставив в одной власянице, связали руки и ноги и, продев через деревянную чурку, бросили на огонь. Власяница медленно тлела, загораясь местами, а Ларька, желая продолжить пытку, изодрал и ее в клочья, оставив архиерея нагим медленно гореть на костре. Казалось, самому крепкому человеку не стерпеть такой муки, однако страдалец-архиерей не издал даже звука. Губы шептали молитву Иисусову. Мучители удивлялись такому терпению, и Ларька наступил ногой на живот, придавливая спину к полыхающим углям:

— Ну-ка скажи нам, митрополит, про свое воровство. Кому ты слал письма?

— Прокляты вы перед Богом и людьми за все ваше зло! — отвечал им святитель. — Ожидает вас вскоре страшная Божия кара.

Тогда мятежники стали допрашивать о другом.

— Говори, где у тебя спрятаны животы воеводские и купеческие?

— Нет у меня ничего, — отвечал старец, — ничьих животов давно не храню.

— А твоя казна где?

— Моя казна давно порастрачена, а осталось полтораста рублей — берите, коли хотите.

В это время палач сломал ему ногу. Владыка, не стерпев, застонал.

— Найдет и тебя, — обратился к нему святитель сквозь страшную боль, — Божие воздаяние!

Поглумившись, злодеи сняли владыку с бревна, накинули ряску наверх и поволокли на раскат. Святитель не мог наступить на сломанную ногу, но его постоянно подталкивали с боков, не давая перевести дух. У собора стояли городские священники, издали глядя на любимого архипастыря и плача о том, что злодеи сделали с ним.

— На раскат, на раскат! — стоял вопль вокруг.

Архиерей не мог сам взойти по ступеням, и его, положив лицом вниз, поволокли по ступеням наверх. Здесь, положив набок и толкая ногами, покатили на край. Наконец, истерзанное тело владыки сорвалось вниз и упало. От этого падения изошел страшный стук, так что даже земля поколебалась под ногами у всех. Торжествующее: «Пех!», готовое уже вырваться из сотни уст, комом застряло в горле. Убийцы точно окаменели. Разом отошло бесовское ожесточение, и они увидели зло, которое сотворили. Стояли молча, опустив головы и боясь посмотреть друг на друга.

Из собора прибежали два священника и склонились над телом владыки. Митрополит лежал перед дверьми раската лицом к церкви. Кровь обильно бежала из ран. Один из священников, именем Кирилл, прижавшись к груди архиерея, услышал биение сердца — душа еще трепетала внутри. Однако кончина была близка, душа святителя-мученика отходила.

В эту минуту мятежники, придя в себя, стали гнать священников, стоявших у тела владыки. Есаул Воронов с дубиной кинулся к ним, как дикий зверь. Бил нещадно и гнал до самых соборных дверей. Те, вбежав в храм, возвестили о совершившейся казни и блаженной кончине владыки. Сильный стук, будто из-под земли, повторился при этом. Мятежники посреди площади, услышав его, даже решили между собою: «Попы стучат в церкви». Опьяненные кровью, они ворвались в собор и разогнали собравшихся в нем.

— Что, попы, здесь стучите?

Шло время, и протопоп Иван решился идти к Усу просить тело владыки Иосифа. Слушать его не стали. Не менее часа мятежники никого не допускали к нему. После того Васька Ус великодушно позволил забрать его, и протопоп Иван с братией, уложив на ковер честные останки, унесли их в собор.

На страдания владыки было жутко смотреть. Весь обгоревший, с большими волдырями от «жжения огненного», с опаленными волосами и бородой. Спина и живот до черноты сожжены. Оставив владыку в той же ряске, священнослужители облачили его в полное святительское облачение, и положили во гроб.

В это же время вблизи от раската продолжалось кровавое действо. Воровской круг решал судьбу еще одной жертвы — князя Семена Львова. Несчастный когда-то был обольщен Разиным и не считал за стыд для себя называться его побратимом, ел-пил за одним столом. Стенька хвалился при нем, что когда-нибудь покорит Москву, и даст ему большой чин. После ухода атамана из Астрахани отношение к князю переменилось. Воровская старшина смотрела в его сторону, как на предателя, с недоверием. Львова сперва посадили в темницу и держали в оковах, в большой строгости. В темнице он, наконец-то, прозрел и раскаялся в корысти и малодушии. Теперь, когда в Астрахани узнали о взятии Стеньки, наступала расплата. Князя отправили на Зелейный двор, где, подобно владыке, жгли лютым огнем. Затем палач отрубил ему голову.

Насытившись кровью, мятежники предались грабежу. Перевернули вверх дном митрополичьи палаты, били дворовых людей, ища спрятанную казну. Однако, помимо указанных митрополитом ста пятидесяти рублей, ничего не нашли. Весь день продолжались погром и кутеж. Только под вечер смутьяны отправились по домам.

С тех пор в кремле стали происходить странные вещи. На вершине раската некоторым виделись большие свечи, горящие по ночам ярким светом. Стрелец Ивашка Глухой после сего видения избавился от воспаления на ноге, а пушкари Ивашка и Дениско явились в собор к протопопу Ивану с раскаянием, так как считали себя виновными в расправе над митрополитом Иосифом.

12 мая, на следующий день после убиения, прошло погребение. В соборе благовестили особым звоном, как подобает, когда хоронят архиерея. Гроб с телом владыки стоял посреди храма, напротив алтарных врат. После отпевания его положили под алтарем придела святителей Афанасия и Кирилла, по правую сторону. Место это было уже давно указано самим святителем. Могилу не засыпали, а оставили до девяти дней, когда гроб должны были заложить каменьями и заградить досками.

Убийц же одного за другим стали преследовать бедствия. Первым поплатился атаман Васька Ус. Спустя небольшое время его посетила какая-то страшная хворь. Атаман гнил заживо, медленно и в ужасных муках. Его ели черви, свидетелями чему были многие астраханцы. Всем было ясно, что болезнь эта, внезапно налетевшая на атамана, страшная и неумолимая, наверняка вызвана бесчинным убийством митрополита Иосифа. Ус не раскаялся до последних минут. Умер, изрыгая проклятия Богу и митрополиту Иосифу, гоня от себя священников.

Ужасная смерть эта, вместе с известием о казни над Разиным, навела на мятежников большое уныние. Почти месяц везли Стеньку с Дона в Москву под крепкой охраной, в клетке из железных прутьев. За несколько верст до Москвы он был пересажен в другую повозку, где стояла виселица. Богатую одежду с преступника сняли, а одели в лохмотья. На шею накинули цепь и привязали к перекладине виселицы. Руки и ноги приковали цепями к телеге. Фрол с цепью на шее бежал за повозкой, точно собака на поводке.

В таком виде атаман вступил в столицу, куда он некогда намеревался въехать как господин. Москвичи высыпали на улицы посмотреть на чудовище. Разин и вправду был страшен: как мертвец бледный, со злобным лицом и запавшими внутрь глазами. В Земском приказе братьям учинили допрос. Стенька молчал и на мучения не обращал никакого внимания, будто мучения его не касались. На 6 июня 1671 г. была назначена казнь. Рядом с Лобным местом на Красной площади был установлен помост. На него взвели осужденного. Объявили многие злодеяния и вины его, после чего четвертовали и голову воткнули на кол.

Разброд между мятежниками со временем становился сильнее. Особенно напугало всех, когда той же «гнилой хворью», что и Ус, заболел палач Ларька, чинивший истязания над митрополитом Иосифом. Астраханцы между собой говорили, дескать, каждый участник этой бесчинной расправы умрет от гнилой болезни, но Ларька оказался благоразумнее и, раскаявшись, спустя несколько дней пришел в Успенский собор. У гробницы умученного архиерея он от всего сердца просил прощения за совершенное зло.

Рано утром Ларьку в соборе заметил иеромонах Ефрем и весьма удивлялся при виде раскаявшегося палача. А Ларька стал чувствовать облегчение. Болезнь отпустила и скоро от нее не осталось следа. Исполненный удивления и благодарности, Ларька дал обет провести остаток жизни в тишине и молитве, удалившись куда-нибудь в пустынное место. Иеромонах Ефрем указал ему на бугор под названием Высокая гора, что в низовьях Волги, неподалеку от промысла Чурка. Здесь, на бугре, когда-то стояла отстроенная еще первым игуменом Троицкого монастыря преподобным Кириллом церковь Николы Чудотворца. Со временем храм перенесли в другое место, и бугор опустел. Придя сюда, Ларька вырыл себе пещеру и навсегда остался в этих местах.

Со временем стало известно о тайном подвижнике, скрывающемся от людских глаз в глубинах Высокой горы. Он почти не показывался наружу и питался единственно корнями камыша, которые по ночам находил для себя возле берега. Учужные люди долго не ведали ни его имени, ни его прошлого звания. И лишь перед самой кончиной смиренный подвижник позвал к себе иеромонаха с учуга и открылся ему. Он умирал, примирив душу с Богом и причастившись Святых Тайн. Говорили даже, будто перед самой смертью святитель Иосиф явился ему и отпустил грехи бывшего палача. Вскоре по кончине подвижника на Высокую гору пришли монахи, и расцвела иноческая жизнь. Возобновили Никольскую церковь, и многие по примеру Ларьки вырыли возле подножия пещеры, чтобы уединяться в них для духовного подвига.

Из всей воровской шайки дольше всех терзал Русь атаман Шелудяк. После казни Степана Разина он стал новым вождем бунтовщиков и, собрав в Царицыне большой отряд, в начале июня 1671 г. опять попытался было идти вверх по Волге воевать тот же Симбирск. Крепость не поддалась, хотя силы защитников были весьма незначительными. Новый воевода князь Шереметев стоял твердо и, подобно своему предшественнику князю Милославскому, также был свидетелем чуда. В тонком сне 23 июня, накануне праздника Владимирской иконы Божией Матери, явился ему некий старец в сияющем святительском одеянии, с посохом, и указал на икону:

— Вот ваша Воевода, с Ней и малым числом одолеешь своих супостатов.

Шереметев, воодушевившись, открыл городские ворота и устремился со всеми своими малыми силами на противника, стоявшего на Аникином поле. В это же время городские священники вышли наверх городской стены и, держа перед собою Владимирскую икону Божией Матери, стали петь молебен. В стане мятежников произошла паника. Мятежники, ослепленные ужасом, давили друг друга и падали под ударами симбирцев. Многие тысячи из них были побиты, а остальные бежали. Разгром был полнейший. Сам Шелудяк с остатками войска едва ушел к Астрахани, надеясь найти в ней убежище. И все-таки избавление Руси от последышей разинской смуты было уже не за горами.

Как только в Москве узнали о симбирском сражении, царь Алексей Михайлович приказал собрать значительное войско из московских стрельцов и тамбовского солдатского полка и отправить их на стругах вниз по Волге для освобождения Астрахани. Возглавить эту рать поручалось известному сидельцу симбирскому боярину Ивану Богдановичу Милославскому. С ним была послана еще одна милостивая грамота от Государя, призывавшая астраханцев покаяться и прекратить бунт. В подтверждение своих слов царь Алексей Михайлович вручил воеводе почитаемую икону Божией Матери, называемую «Живоносный источник в чудесах», которая должна была служить залогом мира и склонить астраханцев на сторону своего Государя.

Рать воеводы Милославского подошла к Астрахани в последних числах августа. Воровские отряды сделали попытку напасть первыми, но были разбиты и окружены. Очутившись в плену, мятежники ожидали к себе самых жестоких мер, но вместо этого боярин Милославский принял их тихо и уговаривал отстать впредь от бунта, а служить истинному Государю. Оголодавших в городе мятежников покормили досыта и отпустили обратно, к великому их изумлению. Вернувшись, те рассказали обо всем, что случилось с ними в стане царского войска. В ответ астраханские жители успокоились и стали искать, как бы им избавиться от мятежной старшины. Атаман Федор Шелудяк страхом держал горожан. Он отрядил гонцов к крымскому хану и ожидал от него военной помощи. По его приказу казаки вышли в еще одну вылазку на Милославского, однако опять потерпели провал.

Как и в первый раз, взятые в плен казаки в стане царского войска были с той же ласковостью встречены воеводой, накормлены и отпущены восвояси. Мятежники в городе сознавали, что власть их подходит к концу. Народ бежал из городских стен к Милославскому. Вскоре вся Астрахань могла бы собраться около Болдинского устья. Решимости обороняться и порядка внутри крепости не было никакого. Надумай Милославский штурмовать город, он овладел бы им без всяких усилий. Тем не менее, воевода стоял и по-прежнему медлил, словно бы выжидая чего-то. Словно невидимая рука удерживала его от скорейшего вступления в город и триумфа с жестоким наказанием всех провинившихся. И та же могущественная рука своей силой с другой стороны склоняла горожан к покорности в надежде на доброту Милославского.

Шелудяк, видя отступление своих людей и бегство их к Милославскому, приказал накрепко запереть все ворота и прекратить всякое сообщение с Болдинским станом. Сами воры стали склонять атамана к сдаче, но он и слышать ничего не хотел. Он был в последней агонии, и его будто кто-то заставлял собрать на душу побольше смертных грехов. Атаман распорядился истребить родню тех, кто бежал из его войска, а также собрать всех оставшихся в городе жен и детей дворянских, сотнических, головинских, подъячих и всех митрополичьих дворовых людей и предать их смерти. Казаки возмутились этим приказом. Однако нашлись головорезы, которые вместе с Шелудяком изрубили саблями, искололи копьями и расстреляли посреди площади многие десятки невинных людей.

Управиться с Шелудяком помог случай. К городу на соединение с Милославским подошли черкесы под началом князя Каспулата Муцаловича. Воровской атаман по обычаю стал плести козни, склоняя черкес на свою сторону. Князь Каспулат в намерении выманить Федьку к себе в стан согласился на переговоры. Как только атаман вышел за астраханские стены, так тотчас был взят. После этого астраханцы более не стали терпеть и похватали оставшихся главарей бунта. К Милославскому вышло посольство с повинной. Астраханцы молили великого Государя помиловать их и во всех винах каялись, а боярина просили вместе со всем воинством вступить в город и держать власть.

На следующий день, 27 ноября 1671 г., приходился праздник иконы Божией Матери «Знамение». В этот день совершилось долгожданное освобождение Астрахани от смуты. Войска вошли в городские ворота, и горожане, пав на колени перед иконой Богородицы «Живоносный источник» — благословением самого Государя Алексея Михайловича — вскричали:

— Истинно достойны мы смертного посечения! Но как Бог милосердный грешников прощает, так и мы просим великого Государя наши вины отдать!

Милославский на это отвечал им:

— По милости великого Государя вам всем, всяких чинов людям, кто был в воровстве, вины всем отданы, и вы, государевою милостью, уволены.

Народ ликовал. В соборе перед образом «Живоносный Источник» отслужили молебен, и Милославский отправился в приказную избу принимать печать и дела Астраханского царства. Низы были вновь возвращены под руку Московского Государя. Страшный бунт Разина завершился.

Доброта Милославского была исключительна. Все мятежники были помилованы и отпущены, включая и бывшего атамана Федора Шелудяка. Подобного еще не бывало. Астраханцы, не помня себя от радости, целовали крест и приносили присягу царю. Только прибывший летом 1672 г. из Москвы в Астрахань новый воевода князь Яков Никитич Одоевский учинил строгий розыск. Шелудяк и его сотоварищи наконец были схвачены и казнены, а остальных направили по верховым уездам.

В памятный день вступления в Астрахань Милославский пришел поклониться на место погребения митрополита Иосифа. Не отрываясь, он долго смотрел на икону Божией Матери над креслом владыки. Поразительно: ее очертания очень напоминали тот образ, который был явлен во время осады Симбирска! В памяти князя вставал облик таинственного старца-архиерея. Уж не владыка ли Астраханский Иосиф являлся ему? Оправившись от изумления, Милославский стал дознаваться об этом у соборных священников. Те подтвердили: да, истинно, икона сия была особенно почитаема митрополитом Иосифом.

Погребение астраханского архиерея летом 1672 г. вылилось в небывалое торжество. Владыка Иосиф принял на себя главную тяжесть борьбы против бунта, и вот освобожденная Астрахань кланялась и приносила хвалу ему как настоящему победителю. Он лежал недвижим, но сама жизнь вокруг торжествовала победу и правду его. Погребение совершал преемник владыки Иосифа на Астраханской кафедре митрополит Парфений, рукоположенный в астраханского архиерея в последний день мая 1672 г. Честные останки священномученика были извлечены наверх и заново освидетельствованы, после чего стало известно, что тело его сохранилось совершенно нетленным, хотя уже более года прошло по кончине. Гроб поставили в Успенском соборе открытым, и множество астраханцев приходили прикладываться к нетленным мощам. Расслабленные у гроба начинали ходить, слепые прозревали, а из бесноватых выходили нечистые духи. Три дня простоял гроб в соборе, и три дня вереницей к нему шли жители города. Они искренне сокрушались, что так поздно прозрели и вовремя не услышали призыва своего архипастыря. Однако же они верили, что митрополит Иосиф не оставил их невидимым своим заступлением, и что именно по его молитвам Астрахань избежала нового кровопролития и многих жестоких казней.

Был среди всех здесь и князь Милославский. Уже отбывая в Москву, он пожелал приложиться к деснице святителя. И в это мгновение покров, накрывавший лицо, сам неожиданно приоткрылся, будто от ветра. Милославский, будучи вне себя от изумления, увидел знакомые черты архиерея, столько раз его посещавшего в Симбирской осаде! Владыка лежал в гробу, как живой, только борода и волосы его были опалены пыточным пламенем. Выходит, владыка Иосиф явился избавителем не одной только Астрахани… Выходит, во дни смуты вся Русь была покрыта его заступлением и молитвами!

В том же году по самоличному царскому распоряжению в Астрахани снесли башню-раскат, страшный памятник бунта. Символично, что место гибели священномученика Иосифа станет затем именоваться Лобным местом, как и Голгофа, на которой принял крестную смерть Христос.

Здесь будут оглашать указы властей и царские грамоты — всякий раз словно напоминая о том, что закон и спокойствие на Астраханской земле утверждены не одной земной властью, но, вместе с тем, трудами и кровью многих православных подвижников. В летописи святости, существующей в этом далеком краю еще от времен Хазарского царства и Золотой Орды, и после окажется записано еще много славных страниц. Однако, служение и жертва митрополита Иосифа стали исполнением и венцом христианского подвига, берущего на себя, особенно во времена исторических потрясений, самые неразрешимые и тяжелые бремена народной и государственной жизни.

{mospagebreak title=ЗАКЛЮЧЕНИЕ Митрополит Астраханский Иосиф и судьбы России}

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Митрополит Астраханский Иосиф и судьбы России

 

В Соборе святых Астраханской земли, прославившихся за более чем 1000-летнюю историю астраханского Православия и 400-летнюю историю епархии, священномученику Иосифу, несомненно, принадлежит центральное место, а горячее служение единству и благу Русского Православия и государства ставит его в один ряд с самыми величественными фигурами нашей духовной истории — святым князем Александром Невским, преподобным Сергием Радонежским, Патриархами Ермогеном, Филаретом и Тихоном Московскими, священномучениками Владимиром Киевским и Вениамином Петроградским — объединителями и защитниками Руси.

И после мученической кончины участие святителя Иосифа в судьбах России оставалось и остается очень значительным. Оно проявляется множеством исцелений и случаев помощи отдельным людям, оно сказывается и в общем воздействии, явном или неосознанном, его памяти и примера на духовное и гражданское чувства последующих поколений. Еще много раз Поволжье с Уралом окажутся в водовороте разбоя и бунтов — достаточно вспомнить о страшном восстании Емельяна Пугачева во второй половине XVIII столетия [1]. Воровские обычаи и «разгуляй» будут тревожить Волжское устье до тех пор, пока край не станет более заселенным, а на основных рубежах и путях не возникнут казачьи станицы. И все-таки никогда более Астрахань не переживет тех потрясений, которыми были наполнены первые сто лет ее истории. Никогда более не встанет вопроса: быть ли Астрахани вместе с Россией? — а среди населявших ее народов не вспыхнет былых разделений.

Годы управления Астраханской кафедрой митрополита Иосифа, как показало дальнейшее время, заложили в крае бесценный фундамент согласной и упорядоченной жизни. Что же касается психологического и духовного следа после трагедии 11 мая 1671 года, то страдания и мученическая кончина владыки Иосифа, вместе с последовавшим за ними поражением бунта и страшными болезнями, постигшими его палачей, произвели в астраханцах сильнейший переворот. На многие поколения достаточно будет напомнить имя митрополита Иосифа, чтобы остудить самые горячие головы.

Именно это случилось во время так называемого «свадебного бунта» 1705 г. — единственного эпизода, когда Астрахань оказалась снова охвачена серьезными беспорядками. Причины народного возмущения отчасти понятны — новшества Петра I, приведшие к взрыву, порой переходили все рамки. На Ильин день 1704 г., по свидетельствам современников, по всей Астрахани насильно обрезали бороды и одежду, «у мужска и женска полу русское платье обрезывали не по подобию и обнажали перед народом, и всякое ругательство над девичьим полом чинили, и от церквей отбивали, и их били, и усы и бороды ругаючи обрезали с мясом». Так выполнялся указ царя об изменении русской одежды по иностранному образцу. Помимо того, покоя горожанам не давал произвол местного воеводы Тимофея Ржевского. Старый порядок ловли был им отменен, и многие стрельцы и посадские люди потеряли угодья под городом. Была повышена пошлина на соль. Недовольные возмущались, подавали царю челобитные, но воевода тех челобитчиков «бил и увечил насмерть». По попущению Божию астраханцам, спустя 23 года после бесславного завершения Разинской смуты, необходимо было получить повторный урок терпения и спокойствия, как бы закрепляя ранее пройденное.

Поводом к бунту послужил слух, будто власти на целых семь лет собираются запретить играть свадьбы и прикажут выдавать девушек замуж за немцев. Ввиду этого всех девушек на выданье, какие имелись в Астрахани, решили спешно венчать с русскими парнями и враз сыграли 100 свадеб. Этим воспользовались возмутители и подняли народ против властей. Ночью 30 июля восставшие ворвались в Кремль. Они смяли караул у Пречистенских ворот, убили несколько офицеров и солдат. Началась расправа с дворянами и офицерами, стали искать воеводу Ржевского, который куда-то исчез. Наутро собрался круг, многолюдный и бурный. Заправлял всем стрелецкий старшина Иван Шелудяк. Было предложено послать грамоты в Красный Яр, Гурьев, Черный Яр, Терки, а также к донскому, яицкому и гребенскому казачеству.

Когда выборы были в разгаре, на круг приволокли Ржевского, испачканного в курином помете и перьях. Его обнаружили в воеводском курятнике. Суд над ним длился недолго, и тут же, на площади, стрелец Терентий Уткин сразил копьем ненавистного градоначальника. В городе установлено было казачье правление. Было объявлено, что царь Петр умер, и вместо него на троне сидит тайный немец. Астраханцев и всю округу призвали встать «за правду и христианскую веру и царя нового». Ближайшие городки — Красный и Черный Яр, Гурьев, Терки поддержали восставших. Мятеж становился нешуточным. Спешно заключив мир со шведами, Петр I направил усмирять мятеж лучшего своего полководца — фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева. Осенью 1705 г. тот, одолев Черный Яр, двумя полками приступил к Астрахани.

Митрополит Сампсон, занимавший в те годы Астраханскую кафедру, как мог, увещевал горожан. Никакие уговоры не действовали, и Астрахань готовилась обороняться. Тогда, в решительную минуту, владыка оправился в Успенский собор и в порыве взял в руки посох, принадлежавший митрополиту Иосифу. Выйдя к астраханцам, он поднял наверх этот посох и показал всем, говоря грозно: «Вот посох митрополита Иосифа, убитого бунтовщиками напрасно!» Вид этой святыни произвел на мятежников столь сильное действие, что народ, как один, рухнул на колени и отказался сражаться против царского войска. Астрахань в скором времени сдалась на милость победителя.

«Шереметев, — пишет историк А. Штылько, — держал образ на груди своей, когда мятежники, послушавшись совета и увещаний митрополита Сампсона, отворили ворота Белого города и, увидев фельдмаршала с образом, упали на колени с криками: «Помилуй нас!» К Вознесенским воротам вынесли топор и плаху — символ покорности. У ворот фельдмаршала встречал митрополит Сампсон. Он держал на серебряном блюде печать и городские ключи. С крыльца Приказной палаты Шереметев зачитал указ Петра о помиловании, согласно которому вины стрельцов предаются забвению, и отныне они должны верно служить государю. И тут же начал приводить их к присяге». Как и при взятии Астрахани в 1671 г. князем Милославским, городу удалось избежать больших казней. Фельдмаршал Шереметев миловал астраханцев. Он много молился в Успенском соборе, подарил ему свой походный образ Сергия Радонежского и сделал большой вклад в Троицкий монастырь.

Желание церковного прославления в лике святых митрополита Иосифа возникло у его современников и сподвижников почти сразу после его мученической кончины. Так, в 1679 г. близко знавший святителя боярин Петр Золотарев написал «Историю о мучении преосвященного Иосифа, митрополита Астраханского…». Его труд явился первой попыткой составить житие священномученика Иосифа. «История» создавалась с благословения Астраханского митрополита Парфения, также много ревновавшего о памяти своего славного предшественника и своими глазами видевшего при погребении его честных останков множество исцелений и прочих чудесных явлений.

Ранние записи XVII в. с течением времени расширялись и оформлялись в более полные Своды. В XVIII столетии существовало уже несколько повествований о жизни и страданиях владыки Иосифа. Хотя официального прославления совершено не было, среди астраханцев сложилось устойчивое почитание Иосифа Убиенного — вместе с двумя другими подвижниками Астраханской земли — преподобным Кириллом и святителем Феодосием. Чудесное нетление мощей святителя Иосифа, засвидетельствованное первоначально в 1672 г., было повторно подтверждено в самом начале XIX в. В 1801 г. архиепископом Платоном при расширении нижнего храма гробница убиенного митрополита была открыта, и в ней вновь обнаружились нетленные мощи. От этого уверенность в святости владыки Иосифа еще более укрепилась. Владыка Платон снял тогда с главы митрополита Иосифа белый клобук, который после с благоговением хранился в архиерейской соборной ризнице.

До того времени, пока Успенский собор не был закрыт большевиками, как большую святыню на поклонение в храме выставляли власяницу — монашескую одежду из грубого волоса, в которой святитель Иосиф принял страдания и которую обагрил своей кровью. На панихиды перед гробницей святителя Иосифа и к его власянице стекались огромные толпы народа, как местных жителей из окрестностей, так и приезжих и пеших паломников из разных уголков России. По окончании панихиды на голову больным обычно возлагали особую подушечку с частицами власяницы. Народная память запечатлела множество случаев чудесной помощи, происшедших от власяницы и по молитвам святителя. Записи этих случаев до конца XIX столетия, впрочем, не производилось, и обстоятельства большинства исцелений и чудотворений того времени дошли до нас только в устном пересказе.

Рациональное объяснение этому найти сложно: почитание священномученика Иосифа Убиенного было действительно очень широким, можно сказать, общенародным. Существовали даже написанные иконы его. Мысль о необходимости прославления витала в воздухе во время юбилейных торжеств 1902 г. по случаю 300-летия основания Астраханской епархии. Участники их сознавались, что великий светильник Церкви остается в забвении незаслуженно. Пора, наконец, говорили они, воздать должное его подвигу, придав официальный характер давно и стихийно сложившемуся почитанию. Однако и после всех бурных речей дело канонизации непреодолимо стояло на месте. Только спустя 9 лет, в 1911 г., личную инициативу в этом вопросе принял на себя сам Астраханский губернатор генерал-лейтенант Иван Николаевич Соколовский. В своем обращении к астраханцам он замечал: «Все время со дня мученической кончины и до настоящего дня было чредою случаев, в коих вера оправдывалась утешением скорбей душевных и телесных тех, кто с христианским смирением и любовью к скончавшемуся святителю обращался к нему с мольбою. За мое управление Астраханскою губернию я неоднократно слышал о случаях исцеления на могиле святителя Иосифа. И столь же неоднократно в беседах с населением слышал заявленные мне мысли и самые искренние пожелания возбудить в установленном порядке ходатайство об открытии мощей и прославлении имени убиенного митрополита Иосифа».

Однако, и тут работа комиссии беспричинно затягивалась. И хотя заседания и совещания под председательством викария епархии, епископа Царевского Иннокентия, следовали одно за другим, а газеты печатали воззвания к астраханской пастве с просьбой поведать о случаях помощи и чудес по молитвам святителя Иосифа, Св. Синод не считал достаточными и убедительными для официального прославления свидетельства и исторические материалы, собранные по данному делу Епархиальной комиссией.

Полагая, что виною всему являются административные проволочки и нерадение ответственных за канонизацию лиц, астраханский губернатор И. Н. Соколовский предпринял попытку идти обходным путем, мимо Синода, через доклад непосредственно Государю Николаю II. Несколькими годами ранее личное участие Его Величества открыло дорогу для прославления другого широко почитаемого святого подвижника — всероссийского утешителя старца Серафима Саровского. Было известно, что к этому поначалу также возникало немало препятствий, но Император взял ответственность на себя и настоял на канонизации преподобного Серафима. Теперь необходимо было снова пробиться к Его Величеству и рассказать ему о трудностях с прославлением митрополита Иосифа.

Для этого Соколовский не стал отсылать в Петербург просьбу в виде отдельного рапорта, ибо эта бумага могла легко затеряться или быть не допущена к Императору. Он сделал небольшую приписку к своему Ежегодному отчету Совету Министров о состоянии Астраханской губернии за 1911 г. Расчет был на то, что Его Величество, по обычаю своему просматривая отчеты губерний, обратит внимание на смиренное чаяние населения края видеть митрополита Иосифа прославленным в лике святых. Однако же этот ход Соколовского не принес результата: Николай II лишь поставил на прошении резолюцию: «Обер-прокурору доложить мне». Надежда оставалась на то, что теперь, после царского указания, Обер-прокурор В. К. Саблер отнесется к астраханским петициям с большим вниманием.

22 октября 1912 г. Синод рассмотрел собранные материалы, однако повторно счел их недостаточными и предложил продолжить исследования. Губернатор Соколовский попытался было повторно заострить вопрос во время личной аудиенции в царском дворце, но ничего нового разговор с Императором не прибавил. Все должно было разрешаться обычным порядком: через доклад Обер-прокурора Синода.

19 июля 1913 г. доклад Николаю II, наконец, был представлен. Хотя в Астрахани от этого многого ждали, желаемого результата доклад не принес: и на сей раз Государь не желал как-либо влиять на Синод, а положился, по-видимому, на суждение Обер-прокурора о том, что документы на прославление недостаточно подготовлены. Свежа еще в памяти была критика, которой разразились либералы и социалисты разных мастей после инициативы царя о прославления преподобного Серафима. В указе, касавшемся канонизации митрополита Иосифа, заявлялось о важности этого дела, однако же с осторожностью предлагалось по-прежнему собирать в епархии новые сведения.

Наверняка были еще две важных причины, приведшие дело к отсрочке. К началу XX в. в обществе стали сильны безверие и вольномыслие. На народные верования и обычаи смотрели с пренебрежением и насмешкой. В центр критики, в частности, ставилось поклонение верующих останкам угодников Божиих. В этом обычае видели как бы некий анахронизм, несоответствующий «просвещенному и интеллигентному веку». Просьба же астраханцев как раз заключалась в извлечении из земли мощей святителя Иосифа и открытом поставлении их для народного поклонения. Кроме того, общество было сплошь увлечено поиском своих идеалов, выведением на пьедестал новых героев и образцов поведения, отвечающих представлениям о свободе частной и общественной жизни, демократии, равенстве, справедливости. В свете подобных исканий личность и жизнь Астраханского митрополита Иосифа как будто не выглядели интересными: ну, что, дескать, там — архиерей?.. Литературных сочинений и научных исследований после себя не оставил, вольными мыслями не блистал… Был сторонником «сильной руки» в государстве и Церкви, преследовал несогласных с собой, находился в числе приближенных к царю, выполнял его поручения и получал его милости, пока не дослужился до митрополичьего сана. Наконец, самое главное: принял участие в подавлении народного выступления, за что, как говорится, и поплатился… В лучшем случае, такой послужной список для нового, прогрессивного времени выглядел пресным. В худшем — мог приводить в бешенство каких-нибудь кадетов или эсеров как яркий образчик клерикализма и прислужничества ненавистному самодержавию…

Обстановка в стране была крайне напряжена, и церковные власти предпочитали не вызывать лишний раз эмоции публики. Нельзя было представить, чтобы общество в этот момент сумело воспринять положительно призыв преклониться и воздать должное памяти церковного деятеля, подобного митрополиту Иосифу. Какое жестокое помрачение! С каким сожалением в скором времени будут вспоминать о гражданской и нравственной добродетели, твердом порядке и согласии общества! И как остро встанет тогда в России нужда в верных сынах и героях, которых предыдущее время категорически не желало воспитывать! Тогда, спустя каких-нибудь 5 лет, на трагическом переломе 1917-го, многие протрезвеют, вспомнив и заново оценив подвиг священномученика Иосифа Астраханского. Ибо нельзя строить иллюзии бесконечно. Созидательный труд и уважение к законам и власти не бывают пресными и безынтересными, а прогресс не открыл ничего лучшего, чем сострадание и исполнение каждым своего долга.

Однако, прозрение придет уже позже, слишком поздно. А до тех пор усердие Соколовского к памяти митрополита Иосифа, увы, будет неизменно встречаться обществом как досадная чудаковатость и ретроградство, непозволительные для должностного лица столь высокого ранга. Не зная, что еще предпринять, губернатор пойдет на сбор подписей в астраханских уездах, чтобы «гласом народа» обосновать необходимость скорейшей канонизации. В перечне тысяч имен астраханцев будет содержаться прошение к правящему архиерею архиепископу Георгию выйти в Св. Синод с ходатайством о прославлении архипастыря-мученика. Но, удивительное дело, даже епархиальное начальство предпочтет выжидать, не решаясь принимать участие в раздражающих публику и столичные власти попытках старого и преданного служаки достичь продвижения в своем благом начинании.

Откликнется и проявит участие лишь часть астраханского духовенства и церковных ученых. Одним из самых активных ревнителей памяти митрополита Иосифа следует признать прот. Иоанна Саввинского, служившего в те годы в Успенском соборе и приложившего большие усилия к сбору и описанию случаев чудотворений по молитвам святителя. В 1912 г. он выпустил в свет небольшую брошюру с кратким жизнеописанием митрополита Иосифа и приложением 117 случаев чудесных знамений, начиная с 1671 по 1912 г. В том же году Астраханские епархиальные ведомости опубликовали еще одно, теперь уже более подробное жизнеописание святителя, составленное профессором Киевской Духовной Академии Н. Н. Пальмовым. Всего собралось 146 случаев чудесной помощи, из которых 99 было проверено и удостоверено надежными очевидцами. Однако с 1914 г. в связи с началом войны дело канонизации отошла на второй план. Работа Епархиальной комиссии была прервана.

Некоторые надежды на оживление дела появились после смещения в 1915 г. прежнего Обер-прокурора Синода В. К. Саблера и назначения на место его Александра Дмитриевича Самарина, известного в Церкви как человека глубоко верующего, с трезвыми взглядами и принципиальной позицией. Деятельность комиссии с мая этого года возобновилась, а следующим летом на Астраханскую кафедру личным распоряжением Его Величества оказался переведен из Минска епископ Митрофан (Краснопольский). На должности Минско-Туровского преосвященного он хорошо зарекомендовал себя. В частности, управляя прежней своей епархией, владыка весьма многое сделал для усиления почитания местных святых.

Незаурядная личность епископа Митрофана имеет для нашего рассмотрения особенный смысл, и мы скажем о нем несколько слов. Среди русских церковных иерархов того времени владыка Митрофан принадлежал к «молодой поросли» (при назначении в Астрахань ему не было еще и 50-ти), которая выросла во время подъема общественной инициативы, нового просвещения и культуры, однако при всей образованности и знании современной жизни держалась строго традиционных позиций. Будучи весьма требователен к себе и с твердостью подходя к исполнению любого из дел, он и в внешних своих взглядах всегда выступал в пользу твердых порядков и сильной власти в России. Не сочувствуя демократическим нововведениям последнего времени, он вместе с тем был реалистом и не чурался общественной деятельности, в том числе и политическую борьбы. Это был умелый проповедник и талантливый администратор. В 1907 г. его избрали в состав Государственной Думы, где он сохранял свое депутатское место вплоть до 1912 г. Горячее отстаивание здесь вместе с другим депутатом-архиереем, епископом Евлогием (Георгиевским), первенствующих прав Православной Церкви в России и критика либеральных идей снискали ему значительную известность. Выступал он обычно с огромным воодушевлением, и при этом его энергия передавалась всем слушателям. Одних такая бескомпромиссность и прямота подкупала, пробуждая от сна и зажигая на дело; других же настраивала резко против себя. Неутомимому и не желающему вступать во фракционные игры владыке одновременно доставалось как со стороны левых, так и от правых критиков. Всегда с большой волевой силой и увлечением вступая в дискуссии, он одним только внушительным видом своим производил на окружающих громадное впечатление.

В сфере политики и церковного управления он представлял из себя редкостный род как бы богатыря-русича, вышедшего со страниц древней былины, — основательного и открытого, укорененного в правде и знающего цену вещам, а потому целеустремленного и неудержимого в том, что касается защиты своих убеждений. Он не умел мыслить и жить абстрактно или условными предположениями, но только практически и конкретно. Брался он только за то дело, которое вело к очевидному благу или служило однозначному прояснению истины. Отсюда некоторая жесткость и категоричность в его складе: начав что-либо, владыка уже не допускал колебаний и не смущался препятствиями, но двигался прямо вперед, не прибегая к игре и околичностям. Как бы подытоживая свои убеждения и свое отношение к жизни, он однажды сказал следующие слова: «Кто любит свое дело, тот быстр и решителен в своих поступках. Он весь в напряжении, он весь кипит, как в огне, и дело горит в его руках. Это огненные души, не знающие отдыха и усталости. Препятствия их не устрашают и не останавливают, но ещё сильнее возбуждают их энергию и мощь. Как огонь — чем больше встречает горючего материала, тем сильнее воспламеняется — так и эти неутомимые борцы. Чем больше у них работы, тем кипучей и напряженней становится их деятельность».

Будучи от природы тверд по характеру и не давая себе никаких послаблений, владыка Митрофан всегда требовал и от подчиненных беспрекословного выполнения поручений и внутренней собранности. Впрочем, он не подавлял и не возносился над прочими, а именно создавал возле себя особый настрой на дело, который освобождал работающих с ним от слабоволия, лени и побуждал к бодрости, действию. Он не терпел угодничества и отговорок, а людей инициативных, переживающих, деятельных поддерживал и ценил. Это не был авторитарный и властный иерарх, далекий от интересов и чаяний церковных низов. Ему до всего было дело: от финансовых дел епархии до миссионерства и образования. Только благодаря умению сотрудничать с людьми и уважать разные мнения, в бытность его епископом Минским, в епархии стало возможным развитие православных братств и та широкая благотворительная и просветительская работа, которая после оказалась отмечена государственной наградой — орденом св. Александра Невского за особо полезную и активную деятельность в военное время.

Прибыв в августе 1916 г. в Астрахань, владыка Митрофан нашел епархиальные дела сильно запущенными, а церковную жизнь едва теплящейся. Астраханская епархия, как и прежде, считалась в своем управлении весьма сложной. Поэтому назначение сюда молодого и деятельно показавшего себя архиерея не было делом случая. И епископ Митрофан оказался именно тем, кто сумел вдохнуть в местную паству и духовенство новый заряд ревности.

Владыка понимал сложность дела, но отступать не собирался. Такой уж это был человек, что сложности лишь раззадоривали его и добавляли лишние силы. 11 августа 1916 г., при заступлении на кафедру, он, обратившись к встречавшему его духовенству, сказал: «Не без смущения воспринимаю жребий сего служения в крае, который имеет богатое и по временам бурное прошлое, в крае, который с незапамятных времён служил дорогой для многих народов, оставивших тут следы своего пребывания и образовавших ту смесь населения, как наблюдается здесь. Все это требует особой внимательности и той мудрости, какую заповедал нам Христос, говоря: …будите убо мудры яко змии и цели яко голубие (Мф. 10, 16)». Отметим для себя, как особенно важное: новый преосвященный приходит управлять епархией, чтобы продолжить в ней работу, начатую предшественниками, астраханскими архипастырями. Он нацелен на то, чтобы встать в ряд созидателей и объединителей этого края. В другом месте он прямо заявляет об этой своей задаче: «И чувствуя, и сознавая трудность для себя служения в этом своеобразном и новом для меня крае, в сей знаменательный момент вступления на кафедру святителей астраханских испытываю живейшую потребность сердца обратиться к вам с усердным прошением умножить свои молитвы, чтобы мое служение и учение среди вас не было бесплодным». Слова эти не были благочестивой формальностью. Менее чем за год, до марта 1917-го, владыке удалось сделать, казалось бы, невозможное.

Как и в Минской епархии, архипастырь продолжил дела благотворительности. Астраханская губерния была тыловой и помогала фронту, принимая беженцев из охваченных войною районов, а также устраивая на лечение раненых. В здании церковно-приходских школ Казанской церкви владыка устроил епархиальный лазарет, а в Чуркинской пустыни открылась школа для детей беженцев. Также по его инициативе Кирилло-Мефодиевскому братству поручалась забота о материальном обеспечении бедствующих семей, у которых кормильцы были призваны в действующую армию.

Особой опеки требовали миссионерство и борьба с сектантством. Сразу после прибытия на кафедру епископ Митрофан совершил поездку по приходам, миссионерским станам и школам в калмыцкой степи. По признанию его, дело миссии здесь находилось в самом запущенном состоянии. Впоследствии владыка всячески помогал этим отдаленным районам, а в самой Астрахани заботился о работе миссионерского училища, выпускникам которого предстояло разъехаться по разным районам епархии и вести просветительскую работу среди своих сородичей, казахов и калмыков. Владыка старался и впредь посещать степные приходы, добираясь даже до тех отдаленных уголков епархии, в которых до него не бывал ни один из астраханских архиереев.

Маловажных задач для него просто не существовало. Архипастырь был необычайно работоспособен, совершенно забывал об усталости и отдыхе, к чему постоянно призывал и других, всех зажигая своей неутомимой энергией. «Огненная душа», — говорили о нем. Исключительная ревность о Церкви, согласии и строгой жизни ее, по признаниям современников, приводила на ум ревность архипастырей древности, эпохи Вселенских Соборов, а также тех подвижников Русской Церкви, ее пламенных иерархов, которые вставали за Православие и Отечество в моменты самых тяжелых исторических потрясений. Владыка и вправду искал опереться на их образцы и примеры. Так, ему удалось взять весьма многое от своего святого покровителя, святителя Митрофана Воронежского. Еще более глубокое и важное сходство соединяло его с героем нашего повествования, священномучеником Иосифом Астраханским.

Несомненна их близость во многом: природном складе характеров, обстоятельствах времени. Оба иерарха, решительные, прямые, деятельные, умеющие ради исполнения дела совершенно забыть о себе, не только сделали многое для епархии, но и сыграли заметную роль в общецерковной и государственной жизни. Обоих, по-видимому, отличало глубокое убеждение в том, что происходящие события и дела нельзя разделить на «духовные» и «мирские», на те, которые касаются Церкви и ее не касаются. В начале XX в., равно как и в середине XVII-го, Россия снова стояла на перепутье, ища своего пути. Русское общество и там, и здесь переживало волнения и разделения и, наконец, очутилось в полосе тяжелейшей смуты и междуусобицы. Это дает очевидное сходство между путями, основными жизненными вехами архипастырей. Так же, как у святителя Иосифа, в биографии преосвященного Митрофана заметен период кропотливых трудов по налаживанию церковных дел в епархии. Его беспокоят предреволюционные брожения в духовенстве и обществе, он обличает террор большевиков. Итогом, как и для митрополита Иосифа, становится мученическая кончина: по подложному обвинению Астраханский ЧК арестует владыку и б июля 1919 г. расстреляет.

Совпадение судеб поразительно! Святитель Иосиф распутывает сложное «дело Патриарха Никона» и принимает Владык Востока, приехавших на Московский Собор для переизбрания нового предстоятеля Русской Церкви. Владыка Митрофан готовит материалы к Поместному Собору 1917 г. о восстановлении Патриаршества и председательствует на нем в Отделе Высшего церковного управления. 11 октября он выступает с докладом и активно участвует в прениях, после чего 26 октября в пылающей огнем революционного переворота Москве участники Собора принимают историческое решение и избирают Патриарха Тихона. В другом случае мы видим, как митрополит Иосиф решительно выступает против старообрядческого раскола. Сходно с этим и архиепископ Митрофан (возведен в сан архиепископа Собором на Пасху 1918 г.) прилагает большие усилия к преодолению в своей епархии нарастающего обновленческого раскола.

Перечисленного достаточно, чтобы читатель смог сам убедиться: в трудных для России обстоятельствах начала XX в., спустя два с половиной столетия после кончины митрополита Иосифа, в Астраханской Церкви мы вновь наблюдаем восстановление милостью Божией все той же традиции твердого стояния за единство, законный порядок и народное благо; восстановление активной роли Церкви в государственной жизни; намерения нести на своих плечах тяготы жизни и бремя общественных противоречий; того же выдающегося и хорошо знакомого нам из прошлого типа архипастыря [2]. И только падение веры, презрение традиций, глухота к нравственному призыву Церкви на этот раз не позволят удержать Россию от небывалых в ее истории потрясений.

Но единство судьбы и подвига митрополита Иосифа и архиепископа Митрофана не было проявлением одного только природного сходства. Владыка Митрофан сознательно и последовательно воспитывал в себе тот идеал, который находил в лице своего предшественника. Все годы его епископства в Астрахани, до самого дня мученической кончины в июле 1919г., отмечены знаком этой возрастающей связи и близости. Едва только прибыв в 1916 г. на кафедру и принимая дела, владыка Митрофан тотчас сумел оценить значение канонизации митрополита Иосифа для Астраханского края и всей Русской Церкви. А углубившись в изучение его жизни и подвига, уже не сумел поступить иначе, чем это подсказывал ему пример астраханского архипастыря, строителя, молитвенника и страдальца за христианские и гражданские идеалы.

Несмотря на неудачу всех предыдущих попыток канонизировать митрополита Иосифа, владыка Митрофан распорядился в очередной раз готовить документы к отправке в Св. Синод. Со свойственной ему убежденностью он даже наметил срок предстоящего прославления — 11 мая 1917 г. Соответственно, тон обращения к Обер-прокурору, с которым 15 января 1917 г. выступил губернатор И. Н. Соколовский, стал тверже и требовательнее: «В переживаемое время горести и лишений население астраханского края, проникнутое благоговейной памятью к подвигу святителя Иосифа, отдавшего свою жизнь за царя самодержавного, с истинно христианским чувством радости ожидает предстоящего прославления». Почувствовав поддержку в лице владыки, губернатор уже не стеснялся прямо говорить о главной заслуге подвижника — твердом стоянии его за самодержавный порядок. Чтобы убедить членов Синода в том, что в момент извлечения останков священномученика никаких неприятных сюрпризов или соблазнов для общества не случится, предлагалось сперва тайно обследовать мощи. Ревнители прославления в Астрахани были убеждены, что любое такое обследование еще раз подтвердит факт нетления мощей митрополита Иосифа.

Так все и вышло: 19 января 1917 г. разрешение Синода на вскрытие гробницы было получено, и кафедральным протоиереем Иоанном Саввинским было произведено освидетельствование честных останков митрополита Иосифа. Мощи при этом были найдены в состоянии практически полного нетления. Воодушевившись этим, 13 февраля губернатор Соколовский уведомил Св. Синод об итогах обследования и еще раз просил ускорить канонизацию. Не скрывая своей радости, губернатор с настойчивостью писал: «В переживаемое тяжелое время великих испытаний дайте возможность излить свою скорбь и наболевшую душу у честных останков святителя, который при жизни своей и до конца ея являл завидный образ истинно преданной своему царю самоотверженности отдать жизнь за веру и царя самодержавного. После кончины же мученической явил столько милости и утешения всем, с верой притекавшим к нему. Не откажите услышать нашу искреннюю просьбу и оказать ей содействие. Прошу также не отказать сколь возможно ранее почтить меня радостным уведомлением о благополучном разрешении, дабы я мог своевременно испросить средства и указания Министра Внутренних дел на соответствующие приготовления и распоряжения к торжеству 11 мая».

Казалось, препятствия к прославлению сняты, и 11 мая Астрахань вместе со всей Россией будет торжественно славить астраханского угодника в лике святых. Однако, в стране наступили чрезвычайные обстоятельства: началась Февральская революция, водоворотом которой оказались поглощены не только отдельные дела и решения, но и большинство лиц и общественных институтов. Синодальная комиссия, занимавшаяся этим вопросом, была распущена вместе со старым составом Синода, а губернатор И. Н. Соколовский, столь долго и много радевший о памяти святителя Иосифа, 5 марта 1917 г. по решению Астраханского Временного Государственного комитета был арестован и несколько позже выслан в Москву. Теперь всю заботу о прославлении митрополита Иосифа принял на себя владыка Митрофан (Краснопольский).

Новый Обер-прокурор Св. Синода Львов не хотел слышать о канонизации страдальца за веру, царя и Отечество.

Любовь к помазаннику Божию, приверженность идее самодержавия теперь, наоборот, считались крамольными. Прежние решения Синода по делу святителя Иосифа были все аннулированы, а результаты деятельности комиссии и свидетельства о чудотворениях поставлены под сомнение. Требовалось немалое мужество, чтобы, не смущаясь новыми сложными обстоятельствами, по-прежнему стараться привлечь внимание общества и властей к вопросу о канонизации астраханского священномученика. Однако, владыка Митрофан был не из робких. Он не привык отступать перед трудностями и вновь показал всем упорство и удивительную работоспособность. У себя в епархии владыка развил еще более широкую и активную деятельность. Были заново подняты архивные дела с заявлениями очевидцев чудес. Каждое из таких заявлений епископ Митрофан сличал и проверял лично. Из разных уголков губернии вызывались заявители, которые опрашивались дополнительно, писали ли они заявления и при каких обстоятельствах, — не оказывал ли кто давление на заявителя и не было ли какой-либо попытки фальсификации фактов. Преосвященный сам принимал участие в подобных допросах. Когда же эта подготовительная и проверочная работы были завершены, Владыка сформировал новую комиссию и раздал ее членам ответственные поручения: братьям Кочергиным — составить новое, уточненное жизнеописание; профессору А. А. Дмитриевскому — службу святителю; художнику Цветкову — написать икону угодника. Сам владыка взялся за написание акафиста святителю. Все члены комиссии, воодушевленные своим архиереем, принялись за работу с огромным усердием и блестяще выполнили свои поручения. Владыка составил проект доклада Св. Синоду и зачитал его перед членами комиссии. Совместно они доработали его, внеся несколько поправок и дополнений.

Особые надежды епископ Митрофан возлагал на готовящийся Всероссийский Поместный Собор. Не рассчитывая более на понимание и содействие Обер-прокурора, и видя всю шаткость выбранного после Февральского переворота Синода, он старался заручиться поддержкой у делегатов Собора. 29 июня 1917 г., в день празднования памяти святых апп. Петра и Павла епископ Митрофан совершил литургию в Петропавловском храме Астрахани, после которой на проповеди сказал: «Мы всё приготовили к Поместному Собору, что касается восстановления Патриаршества в Русской Церкви и прославления святителя Иосифа. Наконец, после многих трудов нам удалось дело о прославлении дорогого нам всем мученика сдвинуть с мертвой точки. Веруем, что святитель Иосиф, украшенный мученическим венцом, займет в сонме святых достойное место. Слава Богу за посланную мне и моим соработникам помощь в этом святом деле. Святителю отче Иосифе, моли Бога о нас!»

8 августа на Епархиальном собрании были избраны делегаты на Всероссийский Поместный Собор. Среди вопросов, предложенных для внесения в повестку работы, стоял также вопрос о канонизации святителя Иосифа, митрополита Астраханского. Однако собрание в последнем моменте разделилось на две части: многие из присутствующих опасались, как бы торжества прославления в городе не привели к каким-либо провокациям и беспорядкам. В конце концов, большинство согласилось с той мыслью, что на Соборе непременно нужно добиться решения о канонизации, а с широким празднованием повременить. Кроме того, как говорили некоторые выступающие, Собор скорее пойдет на канонизацию, если у делегатов не будет сомнений и опасений за общественный резонанс и последствия этого шага. В постановлении Епархиального собрания значилось: «О причислении к лику святых святителя Иосифа Убиенного признать ради веры народной необходимой канонизацию святителя и без изнесения пока честных его останков и без устройства всероссийского торжества во внимании к переживаемым событиям».

Епископ Митрофан стоял на иной позиции. Он полагал, что Церкви теперь нельзя прятаться в тень, но нужно без страха идти и собирать народ во имя общественного согласия и мира в стране. Поэтому в отношении открытия мощей святителя Иосифа он не считал нужным идти на какие-либо уступки и предлагал организовать в Астрахани торжества, какие требовались, исходя из величины и важности празднуемого события. Был ли владыка здесь прав, трудно судить, но только безволие и нерешительность власти, отсутствие четкой духовной и нравственной позиции в эти месяцы и в самом деле толкнули страну в глубочайшую пропасть. Большевики в октябре 1917-го неожиданно выступили и взяли контроль над страной в свои руки.

Тем временем, 25 августа открылся Всероссийский Поместный Собор. На Первой его сессии, продолжавшейся по декабрь 1917 г., вопроса о канонизации митрополита Иосифа Астраханского поднять не удалось. Главное время заняли жаркие дискуссии о церковном устройстве и высшем управлении в Русской Церкви. Ожидания астраханцев были обращены ко Второй сессии, которая приступила к работе с января 1918 г. Ввиду страшного кровопролития, гражданской войны, сражений, развернувшихся в Астрахани в январе 1918 г., епископ Митрофан не успел к началу ее. Отъезд астраханской делегации был намечен на время после 12 марта, когда в Астрахани должно было пройти общее собрание приходских советов. Выступая на нем, владыка обратился к астраханским делегатам Собора с просьбой настоятельно требовать открытия мощей Иосифа Убиенного, ибо примерная дата торжеств в епархии уже была обозначена — 11 мая 1918 г. Он еще раз повторил мысль о том, что церковное торжество не имеет ничего общего с увеселительным праздником, а потому ни при каких обстоятельствах не может оскорблять память жертв столкновений. Напротив, в дни скорби и разделения молитва и сплоченные выступления верующих должны послужить к успокоению и единению астраханцев, вразумлению убийц и укреплению малодушных. Однако, согласие и после этого достигнуто не было. Как организовывать торжества и чем обернется это широкое выступление Церкви, оставалось неясным. Предлагалось заменить назначенный срок на другой, более отдаленный. Сошлись на том, что вопрос с датой официального празднования нужно оставить на усмотрение делегатов Собора, и с этим отправились в Москву.

С огромным воодушевлением владыка Митрофан произнес перед участниками Собора доклад о жизни и подвиге митрополита Иосифа. И к величайшей радости его и всех чад Астраханской Церкви знаменательное событие наконец совершилось: 5 (18) апреля 1918 г. Поместный Собор Русской Православной Церкви принял постановление о прославлении святителя Иосифа Убиенного. Терпение астраханцев было вознаграждено. Многократные проволочки и отлагательства не смогли пересилить их любви к угоднику Божию. Со стороны могло показаться, что всякий раз канонизация откладывалась ввиду каких-либо объективных причин и затруднений. И все же по окончанию дела стало ясно, что прославление совершилось в самое нужное время. Русская Церковь обрела своего подвижника и обратилась к нему с молитвой тогда, когда пример его подвига воспринимался наиболее весомо и остро, а невидимое заступничество его за Россию оказалось важнее всего.

Епископ Митрофан, как только узнал об этом соборном решении, тотчас, не дожидаясь общей службы, сам отслужил молебен новопрославленному святителю перед его иконой, привезенной с собою из Астрахани. Поместный Собор утвердил службу священномученику Иосифу, составленную по распоряжению владыки Митрофана. В том же 1918-м « Служба иже во святых отцу нашему Иосифу, митрополиту Астраханскому » была издана в виде отдельной брошюры. В разных епархиях Русской Церкви в храмах и монастырях торжественно зазвучала молитва: «Святителю отче Иосифе, моли Бога о нас!»

Значение канонизации священномученика Иосифа объективно было огромным. Она стала наглядным отражением гражданской позиции Церкви в наступившее время. Как и при Разине, Русь вновь оказалась под пятою лжи и насилия. И имя святителя Иосифа само по себе учило и обличало. Недаром большевистская власть с негодованием встретила этот смелый шаг Церкви. Контрреволюция — так одним словом охарактеризовали большевики это решение. В циркуляре Наркома юстиции за № 73 от 14 (27) августа 1920 г., в частности, говорилось: «Церковники в целях политического воздействия на отсталые массы канонизировали Иосифа Астраханского, одного из видных деятелей по подавлению восстания эпохи Степана Разина». От новых правителей ввиду этого можно было ожидать самых жестоких ответных мер, и Собор рекомендовал воздержаться от открытия мощей и организации торжеств в течение 1918 года.

Впрочем, существовали и другие мнения. Святейший Патриарх Тихон, сам активно выступавший против произвола большевиков, по-видимому, не считал нужным откладывать срок прославления. Не прошло и месяца, как Патриаршим указом от 30 апреля (13 мая) 1918 г. архиепископу Митрофану было поручено «представить свои соображения о времени, в какое представилось бы по местным условиях наиболее соответственным совершить торжественное прославление святителя Господня». Позиция астраханского владыки была очевидной: не медлить и не бояться. 25 июня Епархиальному совету было предложено «составить проект с назначением прославления святителя Иосифа на 11 мая 1919 г., если не представляется возможным устроить таковое раньше». Уже из самой формулировки следовало, что 11 мая 1919 г. — срок самый крайний, и более на отсрочку рассчитывать не приходится. К этой дате и стали готовиться.

В июле 1918 г. церковный совет Успенского собора, всегда единодушный с владыкой в вопросе скорейшего прославления священномученика Иосифа, вышел с воззванием к астраханцам, в котором, в частности, говорилось: «Приближается день великого торжества нашей веры, день прославления святителя Иосифа Убиенного, митрополита Астраханского. Кому из нас с самого детства не известно это дорогое и благоговейно почитаемое имя? Кто из нас с верою и любовию не притекал к его помощи и заступлению? Кто не знает о таких чудесах, явленных после усердной молитвы у его могилы страждущих телесно и духовно? Все это давно уже известно не нам только и не в нашем лишь крае, но по всему Поволжью и по отдаленным местам земли Русской. О благоговейном почитании митрополита Иосифа Убиенного громко свидетельствует как личное посещение богомольцами места упокоения святителя, так и повсеместные обращения их к молитвенному заступлению из отдаленных городов и селений… И день этого торжества не далек (не позднее 11 мая 1919 года). К нашему празднику стекутся со всех концов России посмотреть место мученической кончины святителя, излить наболевшую скорбь у могилы, где сокрыты мощи его, прикоснуться ко священным одеждам, в которые он облачался во время церковного служения в нашем кафедральном соборе».

Кафедральный протоиерей Иоанн Саввинский взял на себя основную заботу по подготовке к торжествам прославления. В это время в кремле уже квартировали красноармейские части, и батюшки, служившие в Успенском соборе, часто подвергались от них насмешкам или угрозам. Однако, на это отец Иоанн не обращал никакого внимания и умудрялся распространять воззвания Церкви даже среди бойцов Красной армии. Власти, впрочем, это терпели недолго. 29 ноября 1918 г. отец Иоанн для общей острастки был арестован и только в начале 1919 г. его отпустили за неимением материала и явных улик.

Осенью 1918 г. Реввоенсовет XI Красной армии стал постепенно прибирать к рукам церковные здания в Астраханском кремле под свои штабные помещения. Первым захватили дом священнослужителей, за ним подошла очередь архиерейского дома. То и дело владыке грозили арестом и даже расстрелом, если он не покинет кремль добровольно, но тот не соглашался уйти. Настал день, когда владыку попросту выселили из покоев, и ему поневоле пришлось покидать кремль. При этом он зашел в нижний храм Успенского собора и долго молился над гробницей священномученика Иосифа. Противоречивые чувства переполняли его: владыка был бы рад пострадать, но ему надлежало окончить еще очень важное дело — прославить митрополита Иосифа. Чем ближе становился день торжеств, тем тревожней становилось вокруг. Фронт гражданской войны охватил Астрахань со всех сторон, и город превратился в громадный военный лагерь. Вместе с частями Красной армии в город вошли голод, тиф и кровавый террор чрезвычаек. После вспыхнувшего в Астрахани 10-11 марта 1919 г. восстания, подавленного с особой жестокостью, оставаться в городе стало небезопасно. Аресты и расстрелы велись каждый день без суда и следствия.

Верующие астраханцы очень опасались за своего архипастыря, особенно после того, как в день празднования праздника Благовещения Пресвятой Богородицы он говорил на проповеди о погибших «в результате ненужных и бесполезных действий гражданских властей». Владыка тогда отслужил панихиду по невинноубиенным, что властью было воспринято как прямой вызов. На Страстной седмице делегация от епархии пришла к нему с предложением немедленно покинуть город. Протоиерей Дмитрий Стефановский и Николай Пальмов пытались убедить владыку: «Владыко, нам подлинно известно, что среди военных есть лица, требующие Вас «к стенке». Вам нужно немедленно, именно сейчас, оставить Астрахань. Мы приготовили Вам судно, на него уже погружена семья Саввинского. Вас там ждут. Завтра, может быть, уже поздно будет». Однако, они были готовы к тому, что владыка, всегда решительный и бесстрашный, не согласится бежать, тем более, в преддверии намечаемого на ближайшее время празднования.

Так все и случилось — на их предложение архиепископ Митрофан резко ответил: «Вы предлагаете мне побег, и это в то самое время, когда у нас на глазах расстреливают невинных наших братьев. Нет, я никуда не уеду от своей паствы. На моей груди крест Спасителя, и он будет ныне укором в моем малодушии». Он, кажется, был раздосадован самой мыслью, пришедшей на ум ближайшим его товарищам и собратьям. Не вдаваясь в пространные объяснения, он обратился к ним и с обидой спросил: «Почему вы не бежите? Значит, вы дорожите своей честью больше, чем я должен дорожить своим апостольским саном?» Разумеется, владыка знал, что революционные власти питают особую ненависть к нему лично. Большевики не раз вспоминали его активную деятельность в Государственной Думе и на Поместном Соборе, называя его реакционером и черносотенцем. «Знайте, — продолжил он, — я совершенно чист и ни в чем не виновен перед своей Родиной и народом!»

Для архиепископа Митрофана это был как бы главный экзамен, борение Гефсиманского сада, испытание решимости идти до конца. Поддаться означало лишить Церковь ожидаемой ею радости прославления митрополита Иосифа, зачеркнуть многое в многолетнем пути к торжеству. И как мог церковный народ после этого верить проповеди с амвона, указующей на пример подвига священномученика Иосифа, если бы их архипастырь тайно, под покровом ночи, оставив всех без поддержки и руководства, решился бежать от опасности? Нет, архиепископ Митрофан не просто почитал владыку Иосифа, он был готов следовать за ним его крестным путем.

День 11 мая 1919 г. был уже недалек, но черные тучи собирались над Астраханью. Большевики по-своему тоже готовились к этой дате. Вход в кремль для верующих давно уже был затруднен. С декабря 1918 г. служба в Успенском соборе почти не совершалась. Всякий раз церковному совету с огромным усилием удавалось отвоевать разрешение на проведение очередной праздничной службы. И всякий раз новые хозяева кремля соглашались на это с явным неудовольствием. При этом казалось, что данная служба в соборе, скорее всего, будет последней. Только чудом Божиим храм продолжал действовать. Однако 10 мая, накануне назначенного дня торжеств, власти категорически запретили не только служить в Успенском соборе, но и присутствовать верующим внутри стен кремля. Спорить или настаивать было бесполезно, и владыка Митрофан решил перенести торжественную Литургию в ближайший Знаменский храм. После этого, по мысли преосвященного, в кремль к мощам священномученика Иосифа должен был направиться большой крестный ход.

Опасность положения сознавалась всеми, и, тем не менее, 11 мая (24 по н. с.) к Знаменскому храму стеклось огромное число верующих. После Литургии, в приподнятом настроении во главе с архиереем и духовенством процессия направилась в кремль. Военные предупредили заранее, что не допустят крестный ход внутрь стен. На входе поставили пулеметы, усилили караул. И все-таки: стрелять в безоружную, мирно настроенную процессию?.. В это не верилось.

Тем не менее, у Пречистенских ворот крестный ход был встречен огнем из винтовок и пулеметов. Послышались крики, стон, плач… Люди метались в ужасе. В этот день стало окончательно ясно, что пришедшая власть является антинародной. Она нисколько не разделяла народные интересы и не интересовалась волей людей, намеренно чуждалась его святынь, его памяти, его радостей и переживаний.

Спустя два с половиной столетия после разинской смуты и убийства митрополита Иосифа Астрахань снова столкнулась с теми же сатанинскими бесчинством и злобой. В тот же день 11 мая, что и в 1671 году, за веру и Отечество опять пролилась христианская кровь. Архиепископ Митрофан, стоявший в первых рядах крестного хода, лишь по счастливой случайности остался в живых. Хотя неизвестно, что для него было легче: принять мученическую кончину вместе со своей паствой или терять на глазах многих лучших товарищей и братьев? До времени Господь сохранял невредимым подвижника-архиерея. И требовалось не только выстоять самому, но и укрепить тех из соратников, кто был напуган и подавлен трагедией. Времени для этого, как хорошо сознавал владыка, оставалось немного. Арест и расправа могли произойти в любую минуту…

Было ли массовое шествие 11 мая 1919 г. в Астрахани победой или поражением той решительной линии, которой придерживался архиепископ Митрофан? Однозначно понять это спустя десятилетия сложно. Скорее всего, владыка Митрофан сам не ожидал такого исхода, иначе не стал бы рисковать и вести паству под пули. И все же, когда мы пытаемся уяснить себе смысл происшедшего, мы едва ли должны ограничиться личными размышлениями архиерея или оценками в его адрес каких-нибудь лиц. Необходимо помнить о том, что на ту же твердую позицию встала и вся Русская Церковь. Святейший Патриарх Тихон в Послании от 19 января (1 февраля) 1918 г. недвусмысленно заявлял свое осуждение беззакониям, которые происходили повсюду в России после прихода большевиков к власти. Он, не колеблясь, предавал церковному отлучению виновных в братоубийстве и звал православный народ постоять за свои святыни: «…ежедневно доходят до Нас известия об ужасных и зверских избиениях ни в чем не повинных и даже на одре болезни лежащих людей, виновных разве в том, что честно исполняли свой долг перед Родиной, что все свои силы полагали на служение благу народному. И это совершается не только под покровом ночной темноты, но и въявь, с неслыханной доселе дерзостию и беспощадной жестокостью, без всякого суда и с попранием всякого права и законности… Гонение жесточайшее воздвигнуто и на Святую Церковь Христову…

Все сие преисполняет сердце Наше глубокою болезненною скорбью и вынуждает Нас обратиться к таковым извергам рода человеческого с грозным словом обличения и прещения по завету св. апостола: Согрешающих пред всеми обличай, да и прочие страх имут (1 Тим. 5, 20).

Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело, это поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню геенскому в жизни будущей — загробной и страшному проклятию потомства в жизни настоящей — земной.

Властию, данной Нам от Бога, запрещаем вам приступать к Тайнам Христовым, анафематствуем вас, если только вы носите еще имена христианские и хотя по рождению своему принадлежите к Церкви Православной.

Зовем всех вас, верующих и верных чад Церкви: станьте на защиту оскорбляемой и угнетаемой ныне Святой Матери вашей. Враги Церкви захватывают власть над Нею и Ее достоянием силою смертоносного оружия, а вы противостаньте им силою веры вашей, вашего властного всенародного вопля, который остановит безумцев и покажет им, что не имеют они права называть себя поборниками народного блага, строителями новой жизни по велению народного разума, ибо действуют они прямо противно совести народной».

Этот зов Патриарха оказался услышан церковным народом. Протесты православной общественности прокатились по всей России. Не выдвигая политических ультиматумов и не вмешиваясь в борьбу красных и белых, Русская Церковь бесстрашием и сплоченностью своих выступлений желала внушить новым властителям, что в стране еще остаются силы, настроенные патриотически, нравственно, готовые встать против насилия и произвола, за свою веру. С голосом же народа всегда полагалось считаться… Всем, но только не пришедшим к власти мучителям. Народное счастье их мало интересовало. Ради благополучия небольшой кучки они, по словам одного революционного деятеля, готовы были погубить 9/10 от населения. Понятно поэтому, что церковные выступления для них стали наилучшим поводом для расправы. Не в одной только Астрахани — в Харькове, Туле, Смоленске, Шуе, на Урале, в Сибири — крестные ходы были встречены залпами, и к единичным до той поры жертвам за веру прибавились целые сотни расстрелянных и замученных в тюрьмах мучеников Христовых.

Что же до компромиссов и дипломатии, к которым архиепископу Митрофану рекомендовали прибегнуть некоторые, эти методы едва ли могли что-либо существенно изменить. Вместе с владыкой по одному делу арестовали и расстреляли другого астраханского архиерея, викария епископа Леонтия (фон Вимпфен), который, напротив, был настроен примирительно к новым властям. Как показали события, такая политика не принесла ни малейших преимуществ. Уже перед смертью, на месте расстрела, владыка Леонтий, бывший в ссоре со своим преосвященным, примирился и просил у своего правящего архиерея прощения. Слава Господу, не перестающему взывать и спасать души даже до последних мгновений земного пути! Ибо перед лицом смерти все становятся между собою равны. И только сознание полно прожитой жизни, правды Божией, творимой здесь, на земле, служит как бы введением в Вечность, позволяя принять смертный миг с той же неуклонной решимостью и спокойствием… [3]

Поразительно, но и по кончине своей архиепископ Митрофан продолжает быть близко связан с астраханским страдальцем митрополитом Иосифом. В своем завещании мать владыки, монахиня Анастасия, умоляла тех, кто отыщет останки умученного ее сына, перенести их и положить рядом с мощами святителя Иосифа. Веруем, что этот день недалек, и желание матери, наверняка отразившее в себе сокровенное устремление души астраханского архиепископа-новомученика, в скором времени окажется выполнено. Два архипастыря, наставник и ученик, окажутся под сводами одного храма, кафедрального Успенского собора города Астрахани. Единые в земном своем упокоении, как радуются они единым духовным ликованием в Небесном соборе Астраханских святых в ряду прочих строителей и попечителей здешнего края: преподобного Кирилла Градостроителя, святителя Феодосия, первого епископа Астраханского, святителя Герасима Сибирского и Астраханского, священномученика Фаддея (Успенского) и, наконец, святителя Филиппа (Ставицкого), скорого прославления которого в лике святых мы сейчас с нетерпением ожидаем.

«Митрополит Астраханский Иосиф в судьбах России» — это исследование жизненного пути и влияния личности мученика-архиерея, предпринятое нами теперь, не является полным и завершенным. История продолжается, и в ней вопросы о будущих судьбах России стоят, быть может, со все нарастающей остротой. А коли так, значит, и молитвенное участие в нас священномученика Иосифа, всегда верного своему архипастырскому долгу, наверняка еще будет проявлено. Будут ли то великие знамения и явления, или укрепится кто лично в своем служении Церкви и обществу? Время и чуткость христианской души сами подскажут. Надеемся лишь, что, прочитав эту книгу, вы по-новому ощутите реальность и близость к нам этой многогранной и удивительно современной личности, неоскудевающую апостольскую ревность святителя и его святую отеческую любовь. Ту любовь, которая зовет нас снова и снова стремиться в Астраханский кремль к раке с его честными мощами, побуждает к молитве пред его святым образом в любых уголках нашей России:

СВЯТИТЕЛЮ ОТЧЕ ИОСИФЕ, МОЛИ БОГА О НАС!

Примечания

  1. Астрахань и окрестности, в основном, останутся вне бунта. В Астраханских степях за Емельяном Пугачевым и его окружением развернется охота. В августе 1774 г. его едва не перехватят на Волге неподалеку от Черного Яра. В жестокой схватке Пугачеву все же удастся уйти. Месяц спустя его поймают в яицкой степи. ^
  2. Впоследствии почти так же проявит себя и архиепископ Филипп (Ставицкий). Этот замечательный архипастырь управлял Астраханской епархией в конце 20-х и в послевоенные годы. С большой теплотой и заботой относясь к пастве, он умел быть принципиальным и строгим во всем, что касалось богослужений и порядка в приходах, взаимоотношений с властями. Еще до назначения в Астрахань, будучи на Смоленской кафедре, он, не боясь, выступил против насильственного изъятия церковных ценностей. Верующие смоляне, солидарные со своим архиереем, предприняли попытку остановить реквизиции. Собравшись у кафедрального собора, пятитысячная толпа оказала сопротивление, за что владыку Филиппа судили.

     

    С 13 июня 1928 г., будучи назначен в Астрахань, архиепископ Филипп развернул борьбу с обновленцами, которые тогда завладели 15 из 25 оставшихся городских храмов. В проповедях, письменном разъяснении, в личных беседах он не уставал предупреждать против раскола. Наряду с этим, владыка заботился об устроении богослужебного обихода, следил за соблюдением Устава, отменил чрезмерно слащавое партесное пение. Сам часто и с воодушевлением служа в переполненном соборе, он выступал всякий раз с проповедью и лично благословлял каждого. До нового ареста владыка всего около года находился на кафедре, но это время стало для Астраханской епархии временем необычайного укрепления и подъема.

    Будучи осужден и отправлен в сибирскую ссылку, мужественный архиерей продолжает окормлять паству через послания. В декабре 1943 г., освободившись и возвратившись в Астрахань, он застает епархию в страшном разорении: к началу войны в городе действовал один небольшой кладбищенский храм, а летом 1942 г. верующим передали Покровский собор. С настойчивостью владыка добивается возвращения одного за другим нескольких храмов. Вскоре в его ведение отошли также приходы Сталинградской и Саратовской областей. Епархия таким образом расширилась на громадную территорию, по сути, в границах Астраханской митрополии эпохи святителя Иосифа.

    Архиепископ Филипп был тверд и решителен в отношении власти, настаивал на открытии новых церквей, заступался за гонимых властями священников, пытался выручить из лагерей репрессированных. Влияние его было огромным. Внушительный вид заслуженного архиерея сам по себе производил сильное действие. По воспоминаниям, уполномоченный Косицын не решался у себя в кабинете первым садиться в присутствии грозного архиерея. Одного районного партийного руководителя, особо непримиримого к религии, он без обиняков критиковал перед Косицыным за то, что тот, «видимо увлечен коммунистическим фанатизмом, и ему не следовало упрекать священника в религиозном фанатизме». Уполномоченные видели в нем «реакционера» и «сторонника старорежимных порядков», однако управы на владыку найти им не удавалось.

    В епархии он, не колеблясь, снимал с должностей нерадивых священников и «стукачей», заменяя их ревностными и честными пастырями. Характерный настрой его достаточно выразить одной только цитатой из Окружного послания к пастырям 1948 г.: «Залог веры, залог жертвенной любви, залог крестного подвига вам вручен. Где ваша вера? Где подвиг ваш? Где сораспятие ваше Агнцу Божию — Христу? Ужели не страшит вас, что за вверенный вам великий дар, за всё, за всё дадите вы ответ в день судный? Не страшит вас слово Бога: Проклят всяк, творяй дело Божие с небрежением? Не страшит вас слово великого Павла апостола: горе мне, если я не благовествую? Опомнитесь, одумайтесь, пока не поздно. Больно говорить об этом, но нельзя не говорить. Раны обнажаются для уврачевания. Недостатки, слабости и пороки выявляются для устранения их. Замалчивать и покрывать наши грехи, ошибки и преступления — это значит ещё больше содействовать развитию и укреплению их».

    Либеральные священники пытались жаловаться на владыку в Москву, а в Сталинграде вместе с уполномоченным предпринимали попытки отделиться от Астрахани в самостоятельную епархию, однако безрезультатно. Уважение к владыке Филиппу во всей Русской Церкви было весьма велико. На момент возвращения из ссылки он являлся старейшим по хиротонии архиереем. В Москве на Поместном Соборе 1945 г. ему было доверено объявить об избрании Патриархом Московским и всея Руси Алексия (Симанского) и напутствовать его от лица Русской Церкви.

    Укрепление веры и подъем приходской жизни наблюдался в епархии вплоть до самой кончины владыки Филиппа в 1952 г. Многие астраханцы и волгоградцы и теперь с благодарностью вспоминают замечательного церковного иерарха. Известно немало случаев прозорливости владыки и чудотворений по его молитвам. В Астраханской епархии в последние годы собрано большое количество материалов к жизнеописанию святителя Божия, и Синодальной комиссией решается вопрос о его канонизации. ^

  3. Решение о канонизации архиепископа Астраханского Митрофана (Краснопольского) с причислением его к лику священномучеников было принято, когда эта книга уже готовилась к печати, — на заседании Св. Синода в декабре 2001 г. ^

{mospagebreak title= - Священномученику Иосифу, митрополиту Астраханскому}

Священномученику Иосифу, митрополиту Астраханскому

Тропарь, глас 6:

 

Подвигом добрым подвизався, / жизнь твою страданиями за правду увенчав, / преселился еси в Небесныя обители, / идеже предстоя Престолу Пресвятей Троицы, / моли, святителю Иосифе, / граду Астрахани и отечеству нашему в мире спастися.

Кондак, глас 2:

 

Яко звезда пресветлая, / возсиял еси, святителю Иосифе, во Астрахани, / идеже родился и воспитался еси / и за верность Богу и властем законным мученическую смерть приял еси. / Мы же, чтуще страдания твоя, зовем ти: / святителю Иосифе, от мятежников убиенный, / моли Христа Бога о душах наших.

Комментарии:

нет комментариев

ВЫ МОЖЕТЕ ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ:

Отправляя данную форму, я даю согласие на обработку моих персональных данных в соответствии с политикой обработки ПД.