+7 (8452) 28 30 32

+7 (8452) 23 04 38

+7 (8452) 23 77 23

info-sar@mail.ru

Информационно-аналитический портал Саратовской и Вольской Епархии
По благословению Митрополита Саратовского и Вольского Лонгина.
Русская Православная Церковь Московского Патриархата
12+
Забытые храмы Саратова глазами революционной интеллигенции
Просмотров: 984     Комментариев: 0

Мы привыкли к облику современного Саратова, застроенного многоквартирными жилыми домами, перекрывающими обзор города. И хотя много памятников городской архитектуры сохранилось до наших дней, в их число, за редким исключением, не вошли дореволюционные храмы. В нашей исторической рубрике мы нередко рассказываем об утраченных святынях, но сегодняшний взгляд — особенный. Это взгляд художников и писателей — наших земляков, которые, как и те, кто храмы разрушал, желали созидать новое, революционное искусство. Удивительно, но в их биографиях и произведениях мы можем найти сегодня исторические свидетельства, обрисовывающие нам облик тех величественных соборов и скромных церквушек, которые, не разбираясь и не щадя, стерли с лица земли после Октябрьского переворота новоиспеченные хозяева жизни.

Старинные церкви, колокольни которых по высоте сравнимы с современными десятиэтажками, на фоне двух­, трехэтажной жилой застройки губернских городов были видны издалека. Они воплощали и отражали ту веру, которую имели люди, их создавшие и в них молившиеся, и символично возвышались над всем земным — особняками и магазинами, вокзалами и дворцами. Неудивительно, что в период пропаганды атеизма такая панорама города была для большевистских властей совершенно неприемлема, и ситуацию решили исправлять кардинальным образом.

Газета «Известия» от 8 декабря 1918 года уточняет, что в Саратове имеется 55 православных церквей, четыре единоверческих и одна церковь запасного полка. Но уже к 1939 году действующих церквей в городе не осталось совсем. Причем на Саратовской земле, в отличие от многих других регионов, на упразднении приходских общин не остановились, физически уничтожая не только духовенство, но и сами церковные здания. В итоге храмы областного центра, которые хоть как-то сохранились, к концу советского периода можно было посчитать по пальцам одной руки.

Уничтожены были не только здания церквей, но даже память о них. Большинство горожан не знает, какие именно храмы были в Саратове, в честь каких праздников или святых они были освящены и где именно находились. Единственной до настоящего времени систематической работой по данной теме является труд В. Х. Валеева «Из истории саратовских церквей», изданный в 1990 году. Об утраченных и забытых саратовских храмах имеется обрывочная информация в ряде современных краеведческих публикаций, источником которой в основном является Государственный архив Саратовской области.

Однако не только в архивных документах можно найти упоминания о разрушенных святынях. Как ни удивительно, ценную информацию можно отыскать даже в книгах, совершенно доступных в советскую атеистическую эпоху, — трудах саратовской революционной интеллигенции. Они, как и их современники, многое знали о неизвестных для нас церквях, и это порой — случайно, мимоходом — отражалось в описаниях и воспоминаниях.

* * *

Наиболее известен среди наших земляков-революционеров, конечно, Николай Гаврилович Чернышевский. Ни для кого не секрет, что он был сыном священника — городского благочинного, протоиерея Гавриила Ивановича Чернышевского, ставшего настоятелем Свято-Сергиевской церкви Саратова после преждевременной смерти преды­дущего настоятеля — протоиерея Георгия Ивановича Голубева.

 

 

С этим связана любопытная история. По кончине протоиерея Георгия, чтобы не оставлять его жену и малолетних дочерей без средств к существованию (их семья имела право на священническое место в этом храме, но в семье не осталось мужчин), для них был найден (по просьбе губернатора Панчулидзева к пензенскому архиерею) «самый умный» семинарист и по совместительству жених — это и был Г. И. Чернышевский. Его мать за неимением средств к пропитанию отдала его на воспитание пензенскому владыке. Он был одним из лучших выпускников семинарии, поэтому удостоился такой возможности — жениться на дочери протоиерея и получить место в крупном городском храме в качестве «приданого». Старшая дочь Голубева — Евгения — стала его супругой и матерью известного демократа.

Н. Г. Чернышевский был крещен и венчался в Сергиевской церкви, рядом с ней прошло его детство. Этот каменный храм, находившийся на месте НИИ травматологии, ортопедии и нейрохирургии (улица Чернышевского, 148), был построен на ровном месте за городом (причем сразу в камне) на средства купца Ивана Ивановича Суздальцева в 1770 году. Он был выполнен в стиле московского (нарышкинского) барокко, но как выглядел детально — неизвестно.

В первой половине XIX века церковь была перестроена в стиле классицизма на средства коллежского советника В. М. Максимова. В ней было три престола — во имя Нерукотворного Образа Спасителя, преподобного Сергия Радонежского и иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость». В своих дневниках Николай Гаврилович называет ее «наша церковь» и, описывая устройство Саратова своего времени, указывает на наличие большой просторной площади от ограды Сергиевской церкви вниз к Волге — до Покровской улицы (ныне Лермонтова).

* * *

Имена саратовских художников Кузьмы Петрова-Водкина, Петра Уткина и Павла Кузнецова также широко известны. С ними связана история старейшей церкви Саратова — Старо-Казанской. В 1902 году они объединились для выполнения заказа по фресковой росписи летнего придела этого храма, который находился за Троицким собором на берегу Волги. Эти росписи взволновали весь Саратов, о них писали местные газеты. Дело в том, что молодые художники сознательно создали их далекими от церковных канонов, стремясь развить современные им тенденции живописи. Об этом впоследствии прямо писал Петров-Водкин в своем труде «Пространство Эвклида», называя этот храм «наша церковка-лаборатория».

Возникает вопрос: почему этот заказ вообще отдан был молодым художникам, а не местным иконописцам? Ключ к разгадке можно найти в одном из писем В. Э. Борисова­Мусатова, где он называет Павла Кузнецова не сыном садовника (как в официальных биографиях), а сыном иконописца. Более того, родители Павла Кузнецова были прихожанами Старо-Казанской церкви, в ней же в 1878 году священником Иоанном Алексеевым будущий художник был крещен. Поэтому получение заказа было вполне понятным: подряд на роспись был отдан Варфоломеем Федоровичем Кузнецовым своим сыновьям Павлу и Михаилу.

Росписи молодые люди разделили между собой следующим образом: Павлу Кузнецову досталась композиция «Христос и грешница» на северной стороне церкви, Уткину — «Хождение по водам» на южной стороне, Петрову-Водкину — «Нагорная проповедь» на западной стене и парусные (т. е. расположенные на так называемых парусах главного купола. — Ред.) евангелисты. Безалаберная, по словам последнего, жизнь несколько раз чуть было не привела друзей к трагедии. «С купанья шли прямо на работу, на зыблющиеся помостки, — вспоминал художник. — Однажды с палитрой в руке я заснул пред евангелистом. Нервная предупреждающая дрожь разбудила меня. На двух шестивершковых досках лежал я поперек. Голова и ноги мои свешивались над четырехсаженной пропастью. Однажды Уткин сорвался из-под купола, ступив на край неукрепленной доски. Описал он с нее штопор и с удивительной ловкостью ухватился за так называемую дежурную веревку, соединявшую центр купола с полом… Не успел я вздохнуть свободнее, как Уткин понесся вместе с веревкой от Саваофа вниз, как павший ангел… Я понял: несчастный ухватился лишь за один конец веревки, движущейся по блоку, но костлявый мечтатель был ловок, как обезьяна, в движениях: он таки поймал второй конец и тем задержал свою смерть и, как балерина, с развевающейся блузой скакнул наземь… Мы с Павлом пропотели за этот момент Петровой гимнастики».

Как было сказано выше, слишком живописные и неканонические росписи вызвали громкий скандал. Петров-Водкин на страницах своей повести упоминает, что видевшие его роспись сравнивали ее с работами Микеланджело, при этом и сам автор не отрицает некоторых признаков итальянского Возрождения. Оправдываясь за «удлиненные конечности» фигур, он признаёт, что пропорции росписи с расстояния не проверялись «из-за скудости средств». Очевидно, что начинающие художники были еще духовно незрелыми людьми для такой серьезной работы. Начавшееся судебное разбирательство длилось до 1904 года, его решением росписи были уничтожены. Фотографии их впоследствии также были утрачены. В 30‑е годы ХХ столетия Старо-Казанская церковь была разрушена, на ее месте построен жилой дом.

* * *

Не обошел упоминанием храмов старого Саратова и другой наш земляк — писатель Константин Федин. Его мать, «дочь народного учителя, воспитанная своим дедом-священником в глуши Пензенской губернии», как вспоминал впоследствии писатель, «внесла в дом уклад русских духовных семей». Сам он родился в дворовом флигеле напротив Сергиевской церкви и в ней был крещен. В детстве — «в алтаре Митрофаниевской церкви служкой был, в престольные праздники ездил с попами по приходу». Ездил, вероятно, в качестве певчего, так как «в училище оперу “Зайкина невеста” пел, на концертах скрипачом и чтецом выступал». Интересно, что поздние биографии писателя умалчивают о его детском пономарском опыте. Уже став известным писателем, К. А. Федин приехал в Саратов в октябре 1939 года на полувековую годовщину со дня смерти Н. Г. Чернышевского и выступил перед студентами пединститута в историческом здании Саратовской семинарии. Само выступление состоялось в зале, который был некогда семинарской домовой церковью, а посадили писателя на месте, где раньше были царские врата и амвон, о чем он сам упоминает. Директору института, не знавшему историю этого здания, он рассказал, как мать приводила его в эту церковь «на стояние» — слушать двенадцать Евангелий.

 

 

Вспоминает писатель утраченные саратовские храмы и в своих художественных произведениях, действие которых происходит в предреволюционные годы. Так, в повести «Старик», написанной им под впечатлением наброска «Покража» из опубликованных рукописей Н. Г. Чернышевского, он воспроизводит историю похищения молодой невестой богатого старика ради его состояния. Похититель старика держал свой ямской двор «на краю оврага, за Казанской церковью». Незадолго до похищения «неподалеку, у монахинь, неожиданно ударили в колокол к полунощнице» — речь идет о женском Крестовоздвиженском монастыре, на месте которого сейчас находится гостиничный комплекс «Словакия».

В романе «Первые радости», опубликованном в 1945 году, также упоминаются саратовские церкви. Купец Меркурий Авдеевич Мешков «захаживал иной зимний вечер в киновию — тесное монашеское общежитие — послушать обличительные состязания миссионеров с инакомыслием». Киновией в народе называли храм Страстей Господних на Полицейской улице (ныне Октябрьская), который входил в состав подворья Спасо-Преображенского мужского монастыря вместе с миссионерским Братством Святого Креста (в зале братства регулярно устраивались открытые диспуты со старообрядцами и сектантами, ныне это здание Дома кино) и Учебно-заработным домом. Этот храм сохранился до наших дней, но был возвращен Церкви лишь в 2012 году в сильно перестроенном виде, в настоящее время готовится его реконструкция. Дочь Мешкова Лиза венчалась в Казанской церкви, а сам он имел «привычку стоять пасхальную утреню в церкви старой семинарии» — это домовая Покровская церковь, оставшаяся в старом здании семинарии после ее переезда в новый корпус на улицу Малая Сергиевская (ныне Мичурина). «Старая семинария» находится севернее Троицкого собора, в этом здании учился, будучи семинаристом, Н. Г. Чернышевский.

Также описывается часовня у зеленых ворот тюремного замка (ворота эти выходили, скорее всего, на улицу Кутякова — между Астраханской и Пугачевской), «где ставились свечи перед иконой Хрис­та в терновом венце и где висела железная кружка, опоясанная скобой и запертая увесистым, как на цейхгаузе, замком». В тюрьме рождается и в тюремной церкви в честь Тихвинской иконы Божией Матери принимает крещение Иван, сын одного из центральных героев романа — революционера Рагозина. В этом же произведении Мешков отправляется брать благословение у викарного епископа на уход в монастырь, и путь его лежит через монастырскую слободу в скит, известный более как архиерейская дача (ныне Свято­Алексиевский женский монастырь). В беседе с епископом он напоминает, что «в свое время посрамлению расколов учился в здешней киновии».

* * *

Интересны в данном отношении и детские воспоминания саратовского художника В. Милашевского, описавшего старый Саратов уже в преклонных годах. Вспоминая свою прогулку с няней через Глебучев овраг к Верхнему базару, он ярко описывает встретившийся им храм Страстей Господних: «Мост перешли, идем в гору, и вот на правой руке стоит очень смешной и занятный дом. Дом — не дом, церковь — не церковь. Окошки наверху круглые, и в середине их висюльки с язычками свешиваются. Между окнами — столбики в виде бадеек из-под простокваши. И много-много кирпичей из стены выступает уголками».

Таким же детским языком автор описывает Старый (Троицкий) и Новый (Александро­-Невский) соборы: «Новый собор очень красивый. Старый собор тоже хорош, хотя, конечно, ни столбов, ни мужиков под крышей, как у нового, у него нет… Весь он узорчатый, как пряник, в бордовую краску выкрашен». Новый собор детское воображение будущего художника поражает куда больше, сказывается и восторженное восприятие этого храма современниками: «Собор у Липок хороший, так сказал папа; его тоже строил какой-то “петербужский”, не знаю кто! Сам в Саратов приезжал и строил. Кругом с четырех сторон белые столбы, папа говорит, что это он хотел как будто "римский храм" выстроить. Если дом еще лучше, чем петербужский, то "римским" называется… Над самыми столбами вроде перекладины, а в перекладинах — окошечки сделаны, а из каждого окошечка мужик бородатый на улицу смотрит. Некоторые, конечно, в Липки смотрят. А кто-то и на Волгу, и на саму Покровскую слободу. Но не живые мужики, а тоже сделанные, белые, вроде, конечно, игрушек, а все-таки рассматривать их очень, очень весело! Папа сказал, что это — “ратники двенадцатого года”. Но что это такое… не сказал! Вот это и есть “Храм”, а все остальные городские церкви у нас обыкновенные, только в разные краски выкрашены!». Александро-Невский кафедральный собор был разрушен к концу 30‑х годов, на его месте в настоящее время находится стадион «Динамо».

 

* * *

Во второй половине ХХ века авторы всё реже и реже касаются темы старого Саратова, все меньше остается памяти о разрушенных саратовских храмах. Лишь единственный литературный труд, написанный после второй волны гонений на Церковь, вскользь свидетельствует о том, что церковная жизнь в городе всё же не прекратилась совсем. Мария Глушко в романе «Мадонна с пайковым хлебом», впервые опубликованном в «Роман-газете» в 1980 году, описывает жизнь Саратова в период Великой Отечественной войны. При этом упоминается один-единственный саратовский храм, в который ходит продавать свечи соседка главной героини. Церковь в рассказе безымянная, «которую просто по недоразумению забыли закрыть или переоборудовать в клуб», в ней служат молебны о здравии православного воинства. По всей видимости, имеется в виду Троицкий собор, открытый во второй половине 1942 года. Вместе с Духосошественской церковью (вновь открыта в 1948 году) эти чудом сохранившиеся в годы гонений два храма были единственными на весь Саратов до окончания советского периода истории города.

Комментарии:

нет комментариев

ВЫ МОЖЕТЕ ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ:

Отправляя данную форму, я даю согласие на обработку моих персональных данных в соответствии с политикой обработки ПД.