+7 (8452) 23 04 38

+7 (8452) 23 77 23

info-sar@mail.ru

Информационно-аналитический портал Саратовской и Вольской Епархии
По благословению Митрополита Саратовского и Вольского Лонгина.
Русская Православная Церковь Московского Патриархата
Найти
12+
Тишина, исполненная славы
Просмотров: 430     Комментариев: 0

Александр Исаевич Солженицын говорил, что не стоит село без праведника. Это действительно так. Но и город не стоит без праведника, и страна без него не стоит. Праведников немного, но хватает десяти, по слову Священного Писания, чтобы не истребился город. Благодаря таким праведникам и устояла Россия на своем фундаменте, не разметали ее злые ветры XX столетия, не смыли с лица земли мутные потоки советских летейских вод, несущие беспамятство и небытие.

То же самое касается и родного языка, родной речи. Сохранялся чистый родник живого великорусского языка. Были праведники языка, которые не только сохраняли, но и приумножали его сокровища: добывали алмазы родной речи и преображали их в бриллианты литературного слова. Таким хранителем и творцом русского праведного слова был Борис Викторович Шергин.

Читателю Шергин был известен как замечательный сказочник, сказитель, хранитель поморских преданий и легенд. По мотивам его произведений были сняты мультипликационные фильмы «Волшебное кольцо», «Поморская быль», «Мартынко», «Пронька Грязнов» и др. Но масштаб личности и дарования писателя открылся во всей полноте после того, как были опубликованы его дневники: сначала частично, фрагментарно, а затем, в 2009 году, полностью, отдельной книгой «Праведное солнце».

«Праведное солнце» — это дневник духовный, удивительное творение сокровенного человеческого сердца: одновременно исповедь, проповедь и высокое богословие — богословие творения, красоты богозданной и любви. Дневники Шергина должны быть прочитаны и впитаны каждым, кому дороги русская культура и русское слово.

Живым народным словом дышат сокровенные строки дневниковых записей Шергина. Оно светится буквально в каждой записи.

«Во вторник братец срядился в Хотьков, насчет картошки. И ждал я его непременно в тот же вечер… Так у нас на веку не бывало, и я перепугался до полусмерти. Ночь­ту отгоревал, на рассвете выполз к воротам: тошно дома сидеть. Да так до сутеменок, уцепясь за калитку, и мер, ждамши. Домик-от наш на перекрестке, я так и ел слепыми­то гляделками переулки, тот, да другой, да третий… Домой забежу, взвою, полотенце в рот запихав, чтоб соседи не слышали, да опять метаться к воротам. Случись что в Хотькове, думаю, дали бы знать… Знать, под машину попал… или по дороге сгрибчили… И уж суморок падает… Заодевался бежать на вокзал… А он и стучит в оконце… Час я не мог успокоиться. Сграбился за брателкины ножонки… опять свет увидел, дыханье, жизнь воротилась. Выпугался я, что брателко потерялся… Лишь минутами Бога­ти помнил, завоплю сквозь зубы: Господи-де, поспеши же, Господи, помози же! А Бог-от и не без милости».

Удивительно органично «выпевается» народное слово. Чувствуется, что оно не заемное, свое, естественное. Речь дневниковых записей меньше всего рассчитана на литературный эффект. Конечно, не без оглядки на потенциального читателя делал записи Шергин, но «оглядка» лежит для него не в пространстве литературных приемов, стилей и стилизаций, а в сфере смыслов: «…говор, говор, северный говор. Мысль живая, живая душа дороже всякого говора», — говорил Б. Шергин. Обратим внимание на характерную деталь в приведенном примере. В конце записи сквозь народное слово прорывается церковнославянизм: «Господи, помози». Не причитание, не тревога, а молитвенный вопль становится проводником этого языкового пласта. При обращении к Богу, Богородице, святым Шергин с естественной непосредственностью переходит с народного, просторечного, диалектного на высокий стиль церковнославянского. А при описании красот родного Севера, Подмосковья, монашеских обителей он органично сочетает церковнославянский язык с литературным: «Сегодня с Двинской земли струится тихий, но настойчивый свет. Антоний Сийский — одна из звезд Севера. Он как северное сияние в ночи. Но и сюда достигает свет его святости… Там, на далеком Севере, четыреста лет назад затеплилась эта свеща неугасимая. Сегодня там праздник. Разорена обитель, но жив Господь, жива святыня, ныне силы небесные тамо невидимо служат. Нет людей, но горят свещи праздничные, озаряя снега и дремучие ели, и скованные во льдах реки и озера. Антоний Сийский, благодатный луч северного сияния. Сегодня в день его блаженного успения стремится на Север душа моя, хочет слушать тихость безмолвия ночи. Вот я вижу Двинскую землю в зимнем сне, великие реки, беспредельные леса и озеро, и остров, и как ковчег драгоценный — обитель Антониева. Род сей, в смраде срамно ликующий, не видит света святых. Но тем, кто взыскует оного света, сияет имя Антония Сийского, любо его житие и эти леса, и реки, освященные его пребыванием, его чудесами».

 

Анна Шергина. «Маменька мастерица была сказывать (“что услышу, то и мое”). При случае и в будни что-нибудь вспомнит — как жемчуг, у нее слово катилося из уст; на народе не пела песен, а дома или куда в лодке одна поедет — все поет»Виктор Шергин. «…Помню светлое бородатое лицо, ясные серые глаза с острым взглядом. Полгода ходил в море, полгода — на берегу. Мне, маленькому, рисовал корабли, пароходы, море в непогоду. Великое дело — нежность и ласка отцова. Вот я уже старик, а лучи оттуда всё светят, всё греют»

 

В дневниковых записях мы часто встречаем цитаты из Священного Писания, из церковных служб, акафистов, молитв. Все они органично вплетаются в ткань его размышлений, соединяясь с народным и литературным пластами языка. Шергин как древнерусский книжник проверяет свои мысли, чувства, слова высшим словом, идущим от Писания и Церкви. Церковнославянский язык является для него своего рода «правилом веры», «правилом мысли» и «правилом слова». Устоят ли другие слова рядом со священным языком? Те, что устоят, достойны напечатления. Эти слова проходят как бы крещение в животворных водах церковнославянского языка. В одной из дневниковых записей, сделанной 26 августа 1945 года, Шергин, рассуждая о молодости и старости, пишет о себе: «Я вот тепериче которое сижу, а которое лежу, и телешко мое, это вот костье, мышцы меня, сознанье мое не борет: что мне в падали этой…». Характерно, что народный колорит проявляется в размышлениях Шергина о своей больной, немощной плоти (ср. также начало записи: «Я к тому вчера начал, что вот ною все, тужу, что-де ослаб, отяжелел (может, это и есть остарел?»)), но, когда писатель говорит о духе, появляется слово церковнославянское. «Я, чуть головой обмогнусь, лечу крылато, скоропоспешно ово на Севере на родину милую, ово на Радонеж. Соглядаю, как Савватий с Германом в карбас, плыть на Соловки садятся, иду по Троицкой дороге: странники проходят: вон золотобородый, не “он” ли? Не сам ли игумен Радонежский? …Высший смысл и истинный, насущный и животворящий разум соглядать в вещах и явлениях любо мне».

Органичный синтез литературного, народного и церковнославянского языков являет нам дневник Б.Шергина. Но надо сказать, что это не тот синтез, который осуществил родоначальник современного русского литературного языка. Пушкин осуществил слияние трех «штилей», сделал словесный сплав. Слово же Шергина скорее продолжает ломоносовскую традицию в литературе, а эта традиция покоится на народном языке. Народная речь сохраняла иерархическое строение. Церковнославянский язык был языком горним, а русский разговорный, просторечный — дольним. Шергин, так ценивший мудрую иерархичность мироустройства, и к языковой иерархии всегда относился бережно и почтительно.

Рисунок Бориса ШергинаЦерковнославянский язык как бы нисходит в речь народную, чтобы возвысить ее. Особенно ярко это проявляется в духовной народной поэзии. Шергинские записи часто строятся по законам, созданным такой поэзией, хотя текст его и прозаический: «Он, свет-псалмопевец, прадедко Христов, рано вставал, до зорь запоет, правнука-то своего предвечного предчувствует, радуется, говорит ему: Утренюет дух мой ко храму святому Твоему. Се тьма и рано… А царские гусли уж звенят: царь Давид воскладает своя вещая персты на живые струны. Они же сами князем славу рокотаху, старому Ярославу, вещему Мстиславу, сиречь Ветхому вельми Отцу, и Христу, отмстившему сатане за человека». Да и проза ли это, если здесь и народная поэзия, и стихи псалма, и строки «Слова о полку Игореве»? И все звучит единым, соборным аккордом без малейшей фальши.

Также в дневниковых записях Шергин предстает словесным изографом русской природы. Здесь мы встречаем и пейзажные картины, и пейзажные зарисовки, и пейзажи-размышления: «В нашей русской природе есть некая великая простота. Эту простоту скудостью назвал поэт. “Эти бедные селенья, эта скудная природа…”. Но душевные очи художника в этой простоте видят неистощимое богатство. Серенькое русское небо, жухлого цвета деревянные деревнюшки, березки, осинки, елочки, поля, изгороди, проселочные в лужах дороги… Красками как будто бедна. Но богатство тонов несказанно». В одной из записей 1949 года пейзажная зарисовка предваряется следующим размышлением: «Катехизис, определяя, что такое вера, дает Павлов привод: “Вера есть уповаемых извещение, вещей обличение невидимых”… Свойства истинного художника всецело можно определить этой формулой… Мое упование в красоте Руси. И, живя в этих “бедных селеньях”, посреди этой “скудной природы”, я сердечными очами вижу и знаю здесь заветную мою красоту». Подлинное искусство пейзажа призвано раскрывать в художественном образе содержание природы, ее религиозный смысл как откровение Божественного духа. Проблема пейзажа в этом смысле есть проблема религиозная. Именно так и понимается пейзаж Борисом Шергиным.

Ф.И. Тютчев, поэт, особо любимый Шергиным, писал: «Не то, что мните вы, природа: / Не слепок, не бездушный лик — / В ней есть душа, в ней есть свобода, / В ней есть любовь, в ней есть язык…». Под этой мыслью с легкостью подписался бы Борис Викторович. Но только под этой поэтической мыслью. Тютчевское восприятие природы как живого, одушевленного организма, конечно, сродни Б. Шергину, он тоже обладает даром видеть «двойное бытие», но понимание жизни природного мира открывается ему в ином виде, в ином свете, нежели у поэта, который приоткрывал «златотканый покров» дня и видел под ним страшное «шевеление хаоса», слышал беседу «демонов глухонемых». Совсем иное у Шергина.

«Осень серая. Туск на травах, серебряная долина. Черная, молчащая река. Торжественно, как в храме, когда совершается таинство и молчит всякая плоть человека. Тишина, подобная неизъяснимой музыке. День, и дивно это безлюдие и безмолвие. Только что трижды прозвучал вопль: оглашении, изыдите, и мир сей изгнан отсюда. Ни души на горах, обставших долину священной реки, ни по берегам ее святым… Торжественно стало и преславно вокруг меня… Торжеством исполнилась долина, преславно ожила река. Все стало настоящее. Уж не дольнее, топтаное, будничное, а преображенное, истинное все вкруг меня. Никакая широководная река не грозна, не всепета таково, как и сейчас стала Пажа… Нельзя остановиться мне и оглядеться, но знаю, что в час славы сего места прохожу. Не надо и глаз, тут ум видит, и славнее.

…А надобно, чтобы хоть временно приотворялись сердечные очи. (А главное, надо стяжать их, не терять их…)».

Здесь не просто ощущение, что все живо, не просто «космическое чувство», а созерцание «космической литургии», о которой свидетельствуют 148‑й и 150‑й псалмы. «Час славы» творения есть час посещения славы Господней, час теофании.

А через месяц такая запись:

«У всего, что мы видим хоть бы на улице, есть два лица. У всего, на что смотрят телесные наши гляделки, есть оборотная сторона… (Вот, бывают минуты, наитие какое-то на меня, и я как бы готов ухватить, понять, узнать нечто страшно важное, какую-то незнаемую тайну… Вот… как бы некая пелена готова упасть с глаз, и важнейшая подоплека существования нашего будет открыта.) Люблю вот купу старых дерев перед моим оконцем за дорогой… Весной, еще не стаявшему снегу, к вечеру славное было (слава, другая сторона вещей, также есть деревья, скажем, но более значительные они же есть еще. И пребывают тут же, в плоти этих, вот, дерев, но как бы это и не одно и то же). Та сторона видимых вещей соприкасается и, может, спребывает с великостью… Мне кажется, что какая-то густейшая пелена некогда спадет у меня с мысленного ока, и светлое познание озарит мозг, а сейчас мысль чувствует какие-то просветы, но еще не видит их, и как птица бьется о стекла матовые… Это странное и сладкое состояние близости открытия какой-то тайны существования существ и вещей (и вещей!!!) я, пока лишь днем, видя деревья, землю, дожди, горы, горы, камни… одним словом, “природу” видя, видя оком физическим, ощущаю новое, это уловляю я внешним чувством, зрением… Надо идти где-то, и вдруг тихо плева с мысли снимается, и то, на что просто так смотрел, видишь (не видишь, а знаешь) не “просто таким”, а… пребывающим еще и иначе».

Человек начинает понимать язык творения. Это тот самый язык, который святитель Нектарий Эгинский (1846–1920) дал возможность услышать своим послушникам. «Однажды мы попросили нашего отца, — вспоминают его духовные дочери, — сказать нам, как создания, лишенные разума и голоса, такие как солнце, луна, звезды, свет, вода, огонь, море, горы, деревья и, наконец, все те создания, которые для хвалы Богу призвал псалмопевец, — как они могут говорить? Святой ничего не ответил. Спустя несколько дней, когда шла вечерняя беседа под сосной, он сказал нам: “Несколько дней назад вы попросили меня объяснить вам, как творения хвалят Бога. Ну так вот, послушайте”. Тогда он ввел послушников в преображенный мир, где они отчетливо услышали, как каждое создание на свой лад поет хвалу Господу и Творцу». Об этом чуде созерцания славы Божией в мире мы и читаем в дневнике Шергина: «Бесславный, отпадший от Божией славы мир забыл уже… что небо, и земля, видимое же все и невидимое единую сладчайшую симфонию составляют, единый дивный хор… Все прекрасно в Божьем мире, потому что Сотворивый мир в нем скрыт. Бог во всем. Во всем Троица Живоначальная. Манием Триипостасного Божества движутся непостижимые громады звездных, необъятных в величии, недомыслимых в числе и расстояниях миров. Троица Живоначальная движет и соки дерев от корня к вершине, силою Троицы Животворящей цветет роза, благоухает фиалка. Все в славе Отца и Сына и Святаго Духа. Все поет славу Троице Живоначальной».

Но, чтобы видеть эту славу Божию, нужны особые глаза, особое зрение:
«…опыт моей жизни, несомненно, показал, что для того, чтобы понять, как это и где это “Бог пребывает на небе; там-де и Царство Небесное, там и души праведных”, чтобы понять это, надо Бога в сердце свое сначала заполучить. Или, что одно и то же, надо Царство Небесное внутрь себя стяжать. Тогда все будет ясно. Особливые очи внутренние у человека явятся: сознание мироощущения новое родится… Тот, “через Которого все начало быть”, Радетель нашего счастья, велит эти “очи чистые” непременно стяжать».

Для Шергина в мире природы открывается тайна Божественного присутствия. Эта тайна раскрывается двояко: с одной стороны, это «псалмическое» откровение о красоте сотворенной Богом природы, с другой — радость о воплощении Христа, Который «очищает и исцеляет падший мир, восстанавливает не только человечество, но и все творение». «В воплощении и крещении Господа Иисуса Христа перерождаются, преображаются земля, небо, человеческое тело… Окружающая нас вселенная — не хаос, но космос. На всем почиет слава, чудо наполняет мир».

Читатель «Дневников» видит образы природы, примиренной с человеком в евангельской благодати: «У меня есть фотография Оптиной. Снято отражение обители в реке. И я никак не пойму, которое монастырь, которое отражение. В море, на Гандвике у нас тоже сладкое заветное волшебство. В тихие июньские сияния ночи корабль идет в тихом перламутровом свете. Край моря сходится с небом. “На воде покойнее, тамо воспита мя”. Здесь нету тех вод. Но… “везде Господь”. Прекрасно сегодня подернутое легчайшею пеленою сребро-сизых облак небо. Такая задумчивость в недвижности прекрасных берез. Одни птицы посвистывают.

Памятник Борису Шергину в Архангельске, автор Сергей СюхинСолнца с утра не было видно, но облака на востоке над деревьями так торжественно-тихо сияли. А тишина исполнена была славы. Я не слышал, но я знал, что “имеяй уши слышати”, услышал бы литургию ангелов. Я долго стоял на крылечке — это были минуты счастия. Торжественно стоят деревья, прекрасный рисунок ветвей запечатлен на фоне серебряного неба… Сейчас бы услышать песнопения литургии. Я и запел тихонько: “Придите, поклонимся и припадем ко Христу, спаси нас, Сыне Божий”, а потом “Верую”…».

Борис Шергин примером своей жизни, раскрывающейся в дневниках, призывает нас к святости, к преображению во Христе, к претворению быта в бытие. В подлинном бытии пребывают святые. У Шергина абсолютно живое восприятие святых, они для него не просто герои житий, данных как образец для воспитания и подражания, а как реально участвующие в жизни мира здесь и сейчас, они современники, «вечные современники»: «Завтра память преподобного Савватия… Преподобные отцы Сергий, Кирилл, Савватий и Зосима жили в XIV и XV веках. Мы живем в иные времена. Но это не значит, что иное время — “иные песни”. Нет! Правда, святость, красота вечны, неизменны. Мы проходим, а великие носители святости и красоты живы, как живы звезды…». Но не просто «современниками» осознает Борис Шергин святых. Если они «современники», то и сам ты их «современник», а значит, и причастник их святых подвигов. Необходимо быть достойным такого причастия, и, более того, надо быть и, хотя бы маленькой толикой, соработником и продолжателем их дела: «Благословенна эпоха, благословенны времена, в которых жили чудотворцы Сергий, Кирилл, Савватий, Зосима… Они наша слава, они наша гордость, упование и утверждение. Я-то маленький, ничтожный, жалкий последыш против тех святых. Но я наследник оных благодатных эпох. Я хоть сзади, да в том же стаде… Златые уста говорят: “Не можешь быть большой звездой, будь малой, только на том же церковном небе почивай…” Вот так опомнишься на мал-то час, очнешься, от будней бесконечных упразднишься на мал час хотя и думаешь: вот какое мне царство предлагается, ведь я царству наследник: сыном света, чадом Божьим я могу быть, вместилищем радости нескончаемой, которую дает Христос любящим Его. Я в церкви Христовой, и она во мне. А этим сокровищем обладание ни с каким богатством земным не сравнишь… Дак что же я скулю как собака, что в мире сем обойден да не взыскан, не пожалован!..».

Творческое наследие Бориса Шергина — это Китеж-град, который вышел из волн забвения и еще ждет своего исследователя, но главное — читателя. Автор биографического очерка А.В. Грунтовский писал: «Среди всех своих ровесников, поэтов серебряного века Шергин, быть может, самый русский, традиционный и, как истинному поэту и должно, — не понятый доселе. Но уж пора… Шергину-прозаику, автору рассказов и былей повезло больше. Шергину-мыслителю — и вовсе была не судьба…». Может быть, уже судьба?

*** 

 

Борис Викторович Шергин (1893–1973) — русский писатель, фольклорист, художник, исследователь и продолжатель культурных традиций русского Севера, глубоко верующий православный человек. В течение десятилетий вел дневники, полные мудрости, поэзии, веры, дающие богатейшую пищу для размышлений.

Отец Шергина, мореход и корабел, происходил из северных крестьян, из-под Великого Устюга, мать — коренная архангелогородка. Еще учась в гимназии, будущий писатель слыл прекрасным сказителем, исполнителем поморских былин, песен и сказок. В 1913 году переехал в Москву, поступил в Строгановское художественно-промышленное училище. Затем работал как художник-реставратор, возрождал старинные северные промыслы (в частности, резьбу по кости), собирал и сохранял старинные рукописные поморские лоции и шкиперские журналы, церковные книги, предметы патриархального быта. Участвовал в радиопередачах, выступал перед самой разнообразной аудиторией — в том числе и перед ранеными в госпиталях во время войны — с поморскими былинами, знакомил новую советскую аудиторию со старинной устной традицией Севера. В 1934 году вступил в Союз писателей; стал автором нескольких книг с поморскими историями и сказками.

При всем этом дневники свидетельствуют: почти вся жизнь писателя прошла в нищете и невостребованности. Эпоха принудительного безбожия и идеологического диктата не позволяла Борису Викторовичу делиться с людьми главным — тем, чем жила его душа: в советскую литературу Шергин мог вписаться лишь как сказочник. Его духовный мир оставался сокровенным, лишь немногие приходили и припадали к этому роднику. В старости Борис Викторович — с юности инвалид, лишенный ноги, — потерял зрение. Похоронен в Москве на Кузьминском кладбище.

 

***

Из дневников Бориса Шергина:

1939 год

Вчера вот шел по переулку… Снег на высоких крышах старых домиков. Снег на ветках. Вспомнил о дне святителя Николы. Бредучи, за безлюдьем пел величанье. И думалось: куда вот эти сердечные излияния о святом и песня из уст моих идут?.. Частью в эфир, частью туда, где его лики на святых иконах, где чтут святую его память. А больше, может быть, в свое сердце посылаю ему величанье, стихи. Сердце человеческое, даже такое убогое, как мое,— целый мир. Туда и посылаю слова благодатные.

1944 год:

Ино пору безнадежность, беспросветность одолят душу; паду на сундучишко, на котором сплю, и башку свою несчастную пальтишком накрою. И вот начну, заставлю себя, зачитаю тихонько нараспев, как
в пасхальную Литургию чтут по стихам: «В начале бе Слово, и Слово бе у Бога, и Слово бе Бог. В Нем была жизнь. И жизнь была свет человеков».

Высоко, выше звезд уносят словеса сии, Евангелие сие. Уж коль величественно, коль прекрасно и высоко ночное звездное небо, но сие вечное, пренебесное Евангелие, еже чтется в Христову ночь, сии дивные слова о Слове предвечном так на крыльях орлих и понесут.

Жизнь бьет так (теперь не говорят – жизнь, но – житуха), что давно с копыльев слетел, на коленках ползаю в прямом и переносном смысле. Но вопиет Павел, радуяся «О имени Иисус Христовом всякое колено да поклонится». Пускай тебя житуха с ног сбила, ты тем воспользуйся да жизнь настоящую начни. На коленках тебе будет надежнее: пустотным мертвящим сквозняком века сего не так повевать будет.

Радость навеки, еже Христос воскресе. Аще Христос не воскрес — тщетна жизнь наша. А жизнь не тщетна. Тому залог — святое недовольство души, томление ее, искания, то, что скучными, в конце концов, оказываются «песни земли».

1946 год

Мы затаскались в буднях житейских, обросли корою и стали непричастны потокам радости, мы отгородились от райских рек, от сих дождей благодатных, которые, несмотря ни на что, нисходят на землю. Эти таинственные реки воспринимает бессловесная тварь — природа. О высшей мере жили этой радостью святые. Нам, падшим и лежащим, надо стать новыми, чтобы стяжать это неизрекомое нашими грешными устами счастье.

1946 год

Я трепетно обожаю предначатие весны. Но весна для меня — невеста неневестная. Душа моя молится таинственной поре — времени марта.

Осень приемлется в иных переживаниях и настроениях. Когда поля сжаты и побурели, леса оголены, дороги блестят лужами, ветер гонит серые облака, утро туманно, а ночью стучит в окно дробный дождь — кому желанная эта пора? А мне она люба и желанна. Потому что никто у меня ее не отымет, никто не станет оспаривать. Я сватаюсь на осени, и она идет за меня. Венчаться, венчаться надобно человеку с природою, с временем года, и жить вкупе и влюбе.

Журнал «Православие и современность» № 43 (59)

Комментарии:

нет комментариев

ВЫ МОЖЕТЕ ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ:

Отправляя данную форму, я даю согласие на обработку моих персональных данных в соответствии с политикой обработки ПД.